Выступление на конференции «Христианский образ и сакральное пространство»

Научно-практическая конференция «Христианский образ и сакральное пространство»

Протоиерей Александр Салтыков, декан факультета церковных художеств

Конференция Межвузовского иконописного совета «Христианский образ и сакральное пространство» организована ПСТГУ при участии Московской духовной академии и семинарии, Православного института «Со-действие». 18 апреля 2019 года

Эту конференцию мы организовывали с другими учреждениями, в том числе с отцом Лукой и с институтом «Со-действие». Главным толчком к проведению нашей конференции было то, что в настоящее время в нашем художественном церковном мире творится много странного, много разброда и шатаний, что, к сожалению, вполне естественно по многим причинам. На самом деле процесс, который начался тридцать лет тому назад, по милости Божией продолжается: идет огромная работа и в нашей стране, и за ее пределами в области православного искусства, открывается огромное количество храмов и приходов. И, естественно, существует огромная необходимость в создании иконописных образов.

Тридцать лет назад, когда Церковь получила свободу, нам нечего было показать, у нас были только репродукции. Хочу напомнить, что 90-е годы были периодом активной интервенции протестантизма в России – нам тогда обещали создать 100 000 протестантских приходов. И у нас не было никакого богословия, никаких школ, нам нечем было возразить. У нас были только иконы в репродукциях. Но наш народ не пошел за протестантскими проповедниками в основной своей массе (я имею в виду верующий народ), и эти церковные репродукции оказали на самом деле огромнейшее влияние, они, эти репродукции, в обстановке конца прошлого века показали силу иконы.

Затем нужно было начать писать иконы, но у нас почти не было людей, которые это умеют делать, потому что предшествующий период, как все понимают, был весьма и весьма неблагоприятен для всякого церковного творчества. Тем не менее стали создаваться школы – всегда была школа в Троице-Сергиевой Лавре, она служила светочем и рассадником церковного искусства (тогда еще маленьким, к сожалению). Оттуда все пошло, по-настоящему говоря. Были, конечно, реставраторы верующие, которые что-то умели делать — в том смысле, что не только могли реставрировать, но и писали иконы. Но все это было в крохотных масштабах.

И вот теперь открываются — и уже открылись — семинарии, церковные школы, другие церковные учреждения, где есть преподавание церковного искусства. Казалось бы, это все очень хорошо. Но на самом деле далеко не все так благополучно, и существует очень много приходов, в которых священники очень плохо понимают, что им нужно делать в их храмах в отношении храмового убранства, потому что у нас преподавание церковного искусства поставлено очень ограниченно.

Даже в ПСТГУ по существу мы не можем обучить студентов, которые учатся на богословском факультете, пониманию церковного искусства. Они загружены богословскими предметами, у них нет времени на такой «второстепенный» предмет, как церковное искусство, и это весьма жаль, поскольку этот предмет совсем не второстепенный. Не второстепенный уже потому, что Церковь всегда свидетельствовала о самой себе и об Истине Евангелия именно образом. Словом и образом. Мы с вами знаем, что это идет изначально, от времен катакомб. И эта потребность в церковном образе всегда была совершенно очевидна, историей это проверено, история Церкви подтверждает, что существует постоянная потребность в церковном образе, и я хочу напомнить, что Пято-Шестой и Седьмой Вселенские Соборы, затем на Руси Стоглавый Собор и Большой Московский Собор занимались вопросами иконописания.

Потом последовал Синодальный период, когда Соборов не было, и такого внимания к церковному искусству, которое на самом деле проявлялось ранее, до Синодального периода, у нас в Синодальный период не было. Искусство Синодального периода по существу не руководилось Церковью, потому что не было таких учреждений, которые бы это осуществляли. Где-то в конце XIX века появляется Комитет по возрождению иконописания, но это было на исходе, слишком поздно. Комитет сам по себе ничего не успел сделать; это было весьма благое начинание, но это было осознание того, что у нас в конце XIX века уже был по существу крах иконописания. Затем последовал губительный советский период, а потом пришло последнее 30-летие, когда мы, оказавшись у вдребезги разбитого корыта, стали пытаться что-то делать.

Сейчас у нас много разброда, но хотелось бы преодолеть этот разброд в церковном искусстве и в дальнейшем обратиться к нашему священноначалию с тем вопросом, что церковное искусство достаточно актуально и даже весьма актуально для нашего времени и что священноначалию по этому предмету следует обратиться на уровне соборного сознания.

Однако об актуальности данного вопроса свидетельствует не только то, что есть некая благочестивая потребность в церковном образе, но и то, что есть некое движение, некоторые выступления, направленные против церковного искусства в прямом смысле слова. Это движение можно сказать антиблагочестиво. В течение последнего 30-летия, пока благополучного, слава Богу, появлялись, однако, различные деятели, выставки, которые, на основе того, что у нас ныне существуют полная свобода и толерантность, предлагали свои интерпретации евангельских образов, не следуя церковным канонам, а по принципу «я так вижу». А «вижу» столько и так, сколько и как мне позволяет мое испорченное зрение… Не хочу называть имена таких художников, которые по существу выставляли карикатуры на евангельские образы. И это факт несомненный.

Ввиду того, что церковное искусство в настоящее время есть арена несомненной идеологической борьбы, мы видим, как проявляются совершенно антицерковные настроения и даже как бы через церковное искусство. Я не хочу сейчас называть каких-либо конкретных деятелей и выставок, не хочу с ними полемизировать, потому что те, кто заявляет негативную позицию в отношении церковной традиции, уже имеют готовые решения, и их нечего с ними обсуждать. Если позиция негативная, тут нечего обсуждать: нет вопросов, нет и проблем, они уже решены в этой негативной позиции. Однако наличие таких агрессивных явлений требует от нас внимания и разработки более глубоких богословских позиций в отношении церковного искусства.

Сейчас у нас есть прекрасные художники-иконописцы, есть разные школы и центры, и есть в этих школах углубленное изучение церковной формы, там работают верующие люди, которые стремятся к благочестивому образу. И все же, по-моему, недостаточно тех усилий, которые до сих пор производились, и нам нужно совместно подумать, как церковное искусство развивать дальше, потому что нет никакого сомнения, что вокруг нас есть творчество, светлые стремления, творческая потребность, которая вообще есть у всех людей – творческая одаренность и желание что-то создавать. Но далеко не все, что мы видим ныне вокруг себя, вмещается в те рамки, которые должны быть у нас, как у верующих христиан.

Я хотел бы напомнить сейчас, в первую очередь для наших студентов, конечно, которых здесь ждали, в чем состоят принципиальные, фундаментальные основы каждого духовного христианского образа.

Принципиальная основа – это прежде всего догматическая природа церковного искусства. И это чрезвычайно важно. Что бы нам ни говорили люди, малосведущие в церковном искусстве, будучи, может быть, прекрасными художниками (можно быть, сведущими в истории искусств, в своем мастерстве), но догматическая природа церковного искусства накладывает на нас совершенно необходимые строгие обязательства. Эти основы разработаны на Пято-Шестом и Седьмом Вселенских Соборах, подтверждены на Стоглавом Соборе 1551 года. Они свидетельствуют о том, что без благочестивого иконопочитания наша церковная жизнь неполноценна. То, что иконопочитание явлено и утверждено, как догмат в нашей Православной Церкви, говорит нам о непременности, неизменности форм, подтвержденных догматом, в церковном искусстве.

Мы знаем, что отступление от догмата есть ересь. Поэтому, нравится это кому или нет, мы, церковное общество, должны руководствоваться догматическим учением Церкви и в данном вопросе, и в том числе в связи с церковным искусством. Я сказал, что отступление от догмата, искажение догмата – это ересь. В таком случае что означает отступление от догмата в приложении к церковному искусству? Значит ли это, что какие-то определенные формы канонизированы? Да, в общем значении. Свобода в церковном творчестве существует в рамках церковной духовной свободы и в рамках догмата. Именно поэтому в древности созывались церковные Соборы, где иерархи обсуждали эти вопросы.

Хотелось бы, чтобы и сейчас, когда у нас регулярно собираются архиерейские соборы, Церковь вернулась бы к этому своему важнейшему прошлому положению, а не к синодальному подходу, который в основном, фактически все еще имеет место быть в этом вопросе в настоящее время. Итак, догматическая основа иконы требует и богословия, настоящего богословия иконы, которого сейчас очень мало. А это догматическое богословие иконы требует разработки иконографии, с точки зрения того, как христианская догматика не только на уровне сюжета, но и по существу, глубинно явлена в церковном образе. Это — первооснова церковного искусства.

Вторая важнейшая основа – это Слово. «В начале было Слово». Какое же Слово имеется здесь в виду? Слово – здесь это не только Священное Писание, не только сами догматы, но это и литургическая, гимнографическая поэзия, которая развивалась в Церкви параллельно с искусством иконы и которая опирается на иконопись и также на свое определенное литературное окружение, в том числе Церковное Предание, (которое мы иногда называем апокрифами). Церковь принимает его, и мы хорошо знаем, что принимает также именно через литургическую поэзию, в том виде, как это одобрено Церковью. И именно литургическое искусство, литургические поэзия и живопись призваны к тому, чтобы открыть человеку окно в Горний мир, преодолев те преграды, которые существуют в нашем сознании. Это также и жития святых.

В таком смысле искусство церковного художника, ограниченного догматами и каноном, ставит перед ним, я бы осмелился сказать, пророческую задачу. И это возможно только в условных формах, потому что Вечное мы не можем показать как-то иначе; и, как пророки используют знаки, повествуя о Вечном и о вечном спасении, так и церковное искусство знаками указывает на Вечное — в этом пророческая функция иконописания. Мы знаем великие древние образы, великое древнее искусство, которое именно так нами и воспринимается. Но в искусстве нового времени гораздо меньше пророческого духа, почему это так - следует обдумать.

В силу того, что существует пророческая функция церковного искусства, православная икона чудотворна. И это всеми признано. У нас существует огромное количество чудотворных икон, которые распространены во всем православном мире и всеми почитаются; и никто из верующих людей, в церковном обществе не сомневается в чудотворности иконы. Но эта чудотворность иконы, учение Церкви о том, что есть явленные образы, есть образы, писанные ангелами – все то, что в светском мире светскому человеку кажется какими-то легендами, – церковное сознание принимает как не просто непреложный факт, а как нечто богоданное — явление Духа Святого в этом мире. И чудотворность иконы соприкасается с ее пророческой функцией, когда от иконы исходит благодать, явленная в каких-либо действиях, которые всегда были и есть – и в нашей жизни, в наше время. Можно отрицать отдельные факты – не будем вдаваться в полемику – важно то, что Церковь принимает чудотворную функцию иконы. Это по всей очевидности связано также с догматикой и литургичностью.

Здесь, конечно, встает вопрос о художественности иконы. Естественно, что икона должна твориться с величайшей ответственностью. И весьма дерзко заявлять что-либо о Боге, о Его святых, заявлять в форме словесной или в форме образа, не понимая, о чем идет речь и какими средствами мы это свидетельство несем в мир, потому что икона является нашим соприкосновением с Горним миром. Это соприкосновение ощущает каждый художник, который взялся писать икону. Вообще всякое изобразительное искусство есть не только соприкосновение с материалом, но и с самим изображаемым предметом через творимый образ. Когда же речь идет о Первообразе, то от художника, от церковного иконописца требуется чрезвычайно высокая ответственность. И мы обязаны наших студентов об этом предупреждать, потому что если вы взялись писать церковные образы, образы Бога и Его святых, самым физическим способом, касаясь кистью доски или другого материала, проводя черты воплотившегося Бога, то через творимый образ вы с Ним соприкасаетесь.

Это происходит опосредованно, но, тем не менее, так происходит, потому что через руку иконописца рождается «окно» в Горний мир. Здесь лежит величайшая ответственность и величайшая опасность для человека неподготовленного. Почему и говорит Стоглавый Собор в своей замечательной формулировке, которую я напомню (позвольте зачитать): «Подобает быть живописцу смиренным, кротким, благоговейным, не празднословным, не смехотворцем, не сварливым, не завистливым, не пьяницей, не грабителем, не убийцей; особенно же хранить духовную чистоту и телесную со всеми предосторожностями; не могущим же до конца так пребыть по закону женится и браком сочетаться, и приходить ко отцам духовным часто и во всем исповедаться, и по их наставлению и учению жить в посте и молитвах и в воздержании, со смиренномудрием, и с превеликим старанием писать Образ Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, и Пречистой Его Богоматери, и святых Пророков и Апостолов, и Священномучеников, и святых Мучеников, и Преподобных жен, и Святителей, и Преподобных отцов, по образу и по подобию и по существу, смотря на образ древних живописцев, и подражая добрым образцам и канонам. Ежели кто из тех иконописцев-мастеров начнет жить не по правильному установлению – в пьянстве и нечистоте, как и в бесчинстве, от дела иконного таких отлучать, и не велеть им касаться, и чтобы убоялись сказанного: «Проклят творяй дело Божие с небрежением». (Последняя фраза взята из Второзакония).

Это уникальный текст, и по существу он соответствует всей иконной традиции; хотя он составлен лишь в середине 16 века, тогда, когда стало ощущаться колебание в уже значительно обмирщенном древнерусском мире; и Церковь предупреждает о необходимости соблюдения всего того, что я здесь зачитал. К сожалению, в 17 веке Стоглавый Собор был полностью отринут нашим священноначалием в ходе противостояния со старообрядчеством. Однако мы знаем прекрасно, что на самом деле действенность церковных установлений проявляется и удостоверяется их жизнеспособностью. Тексты Стоглавого Собора в отношении иконописания оказались совершенно жизнеспособны: они переписывались в 19 веке, они использовались не только иконописцами-староверами, но также и единоверцами. Мы сейчас сняли многие прещения со старообрядцев, у нас, слава Богу, мирные с ними отношения, и я лично предлагаю поставить вопрос о том, что, по крайней мере, этот текст должен быть реабилитирован в нашем церковном сознании, потому что он совершенно необходим для современного человека.

Что касается религиозной живописи как таковой, то я бы хотел сказать только то, что религиозная живопись возможна помимо литургических рамок. Никто эту живопись не запрещает. Как существует религиозная поэзия в нашей литературе, у наших великих поэтов – Пушкина, Лермонтова и многих других – но это не молитва, это благочестивая поэзия. Точно так же возможна живопись, которая не является литургической, не является иконой. Такое понимание намечалось уже в 16 веке, когда возник вопрос о так называемых притчах в изображениях и появилась формулировка, согласно которой притчи – это иной вид искусства, чем «моленный образ». Притча, по словам древнего источника, «возводит к высшему разуму». Есть образ моленный, а есть образ-притча. Пример — росписи Дионисия на сводах Ферапонтова монастыря. Там просто берутся притчи Христовы и изображаются; это явно не моленные образы. Это именно притчи, имеющие религиозно-философский смысл. В нашей аллегорической живописи XVI-XVII веков было много подобного. А в Синодальный период было создано немало реалистических картин академического искусства, которые вполне благочестивы, но не являются иконами. Вспомним хотя бы известную картину М. В. Нестерова «Видение отроку Варфоломею».

Но другое дело - возвращаясь к первому вопросу - когда мы встречаемся с сознательно агрессивным отношением к церковному искусству. Такое недопустимо, но в этих случаях в нашем демократическом обществе мы можем действовать только убеждением, мирными уговорами, просьбой не оскорблять наших религиозных чувств. Одним словом, хотелось бы, чтобы в области христианского церковного творчества царили бы мир и взаимопонимание, движение навстречу? без агрессивных выступлений в адрес как церковного искусства, так и лиц, которые занимаются этим искусством. Однако Церковь должна всемерно ограждать своих чад от всякой ядовитой заразы и в том числе от мрачных и диких, антикультурных и разлагающих выпадов против Святой Церкви на языке изображений под прикрытием христианских названий.

В современном нашем обществе очень любят говорит о «новизне». Всякий хочет создать «свое» — «я так вижу». Но так часто бывает, что иной художник совершенно не понимает, что он делает. Что это за новизна, возможна ли она в церковном искусстве, когда и где она нужна? Новизна там, где есть подлинное вдохновение, рожденное в богатой практике, в личном постижении и понимании сути. Мы же видим у этих искателей новизны не вдохновение, а жалкое штукарство, желание выделиться чем-то, что ни на что не похоже. Придумки, сразу и наивные, и наглые, принимаются за творчество. И встает вопрос: как научить такого художника пониманию? Как ему показать, что здесь у него совсем не тот дух, который скрыт в избранной им теме? Мы с вами это нередко видим. Но как описать этот дух, почему и в чем он не тот, не подлинный, не христианский?

Бывает, все как будто правильно – нимб, жест благословения. Но что-то глубокое не то здесь присутствует. Как это объяснить? «Творческая интерпретация канона» — да, но как часто здесь представлено именно как не надо. Вольный язык деформаций… Он где-то возможен, где-то совсем невозможен. Порой эти деформации выражают опять же что-то другое, совсем чужое. То-есть, те «деформации», которые Церковь допускает, имеют внутреннюю духовную обоснованность. Эта обоснованность диктуется необходимостью изобразить святость. А у неподготовленных художников в лучшем случае совершенно наивное отношение к образу, свидетельствующее о том, что человек просто не понимает, что такое духовное начало в искусстве. Но объяснить это иногда бывает весьма трудно.

Нам нужно сосредоточиться на том, как объяснить духовное начало в искусстве. Для этого нужно самим, каждому стремиться к духовному опыту. Так же как в любом виде деятельности необходима практика для овладения мастерством, так и в жизни души, в духовной жизни необходима духовная практика, которая требует немалых и серьезных усилий. Но без такой практики невозможно приблизиться к пониманию святости. А именно святость, как я уже сказал, является главным предметом изображения в иконном образе. В этом и состоит вся суть обсуждаемой проблемы.

Мы должны говорить о невозможности чувственного в духовном искусстве. О невозможности гордыни, злобы в священном образе. Иногда даже понятно, что живописец хотел сказать что-то хорошее, но он не умеет это хорошее выразить, он не понимает, в чем оно состоит. Он еще не научился отличать добро от зла. Иногда спрашиваешь: А ты читал ли Евангелие? – Да, немного читал… но давно… А ведь он должен на собственном опыте понять, что такое очищение души. Только тогда можно говорить о чем-то новом и святом в церковном творчестве. И когда мы ставим рядом настоящие древние образы, где святость всегда явлена, и современные иконы вне канонической традиции, то почти всегда мы видим колоссальнейшую разницу; однако пониманию и описанию эта разница нередко поддается с трудом по причине нашего духовного невежества. Хорошо, когда мы с вами сосредоточиваем свое внимание на том, в чем эта разница и как она может быть описана понимающим словом.

Будем же трудиться в таком направлении с Божией помощью! На этом позвольте закончить. Благодарю за внимание.

Протоиерей Александр Салтыков