на главную
ПСТГУ
 
Регистрация
Забыли пароль?

Сведения об образовательной организации Во исполнение постановления Правительства РФ № 582 от 10 июля 2013 года, Приказа Федеральной службы по надзору в сфере образования и науки от 29 мая 2014 г. № 785

Резюме третьего дня работы Международного коллоквиума "Социальные аспекты средневековых литератур. Текст и коммуникативная ситуация"

Кристиан Косм, Университет Париж III – Новая Сорбонна
Латинские комментарии каролингской эпохи (IX в.): текст Писания и коммуникативная ситуация в Комментирии к Евангелию от Иоанна Алкуина, 730-804


Семитомный комментарий на Евангелие от Иоанна был составлен в 800 году англо-саксонским эрудитом Алкуином, который совместно с Карлом Великим стал вдохновителем Каролингского возрождения и возвращения императорского величия на Западе.

Из одного письма Алкуина, посвященного истории написания его Комментария, мы знаем, что этот труд был написан по просьбе сестры короля франков Гизлы и его дочери Риктруды.

Ученый стремился запечатлеть свой образ и образ всего каролингского общества для последующих поколений, поэтому смело вписал в библейское иносказательное письменное действие и коммуникативную ситуацию, и текст Комментария, что мы постараемся продемонстрировать на основе неопубликованного исследования рукописи ms. 81 (74) Валансьенской муниципальной библиотеки.

Le clerc anglo-saxon Alcuin, artisan, aux côtés de Charlemagne, de la Renaissance Carolingienne et du retour de la dignité impériale en Occident, rédige vers l´an 800 un Commentaire en 7 livres sur l´Evangile de Jean.
    Il compose son oeuvre à la demande de la soeur de l´empereur franc, Gisla, et de la fille de Charlemagne, Rictrude, comme nous le signale l´une de ses Lettres dans laquelle il revient sur la genèse de son Explanatio.
    Mais soucieux de laisser à la postérité une image de lui-même et de la société carolingienne, il inscrit résolument et la situation communicative et le texte du Commentaire dans une interaction scripturale, scripturaire et figurée, que nous tâcherons de démontrer, sur la base d´une étude inédite du manuscrit Valenciennes Bibliothèque Municipale, ms. 81 (74).



Л. Евдокимова, ИМЛИ  РАН, ПСТГУ
«Ovidius moralizatus» Пьера Берсюира: целевая аудитория, экзегетический и идеологический контекст


«Ovidius moralizatus»  неоднократно привлекал внимание исследователей. Однако первоначальный контекст, в котором он создавался, – идеологический и религиозный – остается изученным в значительно меньшей степени. В самом деле, с какими течениями религиозной мысли первой трети XIV века связан этот памятник? На наш взгляд, такая связь имеется, и ее можно обнаружить, если сопоставить аллегории Берсюира с овидианской экзегезой, а также некоторыми религиозными и политическими трактатами его непосредственных предшественников и современников.

Это сопоставление позволит оценить своеобразие толкований «Ovidius» a; оно покажет, кроме того, что Берсюир иногда оперирует религиозно-политическими концептами своего времени. Тем самым мы сможем указать и на тех читателей, к которым Берсюир непосредственно обращался: в самом деле, оценить значение концептов или аллегорий, которые он использует, мог только читатель, погруженный в ту атмосферу, в которой возник этот памятник.

Используя термин Вольфа, можно говорить о «целевых читателях» Берсюира (intendierte Leser) 1. Этот термин подходит, на наш взгляд, для анализа многих средневековых текстов, – во всяком случае тех, которые имеют явно выраженные прагматические и коммуникативные функции: он указывает на связь между замыслом автора и первоначальным кругом его читателей, позволяя отделить первичную рецепцию произведения от позднейших интерпретаций.

Мы констатируем, в первую очередь, что Берсюир неявно противостоит школьным и филологическим комментариям Овидия, которым посвящены многие работы Ф. Кулсона2: в отличие от этих комментаторов, он не касается значения слов или грамматически сложных пассажей поэмы, не пытается проследить связи между отдельными ее эпизодами и, тем самым, указать на особенности ее композиции. В тех случаях, когда он заимствует отдельные комментарии своих предшественников (например, Арнульфа Орлеанского), он развивает те из них, которые основаны на сравнении между действием басни и отношениями в обществе. Во многих случаях он заменяет комментарий Арнульфа социальным объяснением.

Таким образом, Берсюир создает множество социальных портретов, рисуя людей разных сословий, – простолюдинов, знать и богачей, судейских, ростовщиков, воинов, тиранов, князей; монахи и монашки, проповедники и священники занимают особенно важное место в той картине общества, которую он пишет. Вкус Берсюира к подобным социальным параллелям сложился под влиянием моральных и религиозных сочинений его времени, написанных францисканцами, – ордена, к которому он сам некоторое время принадлежал. Среди них следует назвать «Книгу о природе вещей» Варфоломея Английского, «Книгу о моральных значениях» Марка из Орвьето, а также «Моральное зерцало всего Священного Писания» (Speculum morale totius sacrae Scripturae) кардинала Виталя Дю Фур (ум. в 1327), бывшего одно время провинциалом Аквитании.

Картины нравов, созданные Берсюиром, включают иногда политические термины его эпохи, которые использовал Г. Оккам. Так, Берсюир вводит в свои аллегории словосочетания «мирская власть» (jurisdictio temporalis) и «временное превосходство» (prelatio temporalis). Как и Оккам, но в аллегорической форме, Берсюир подчеркивает, что некоторые правители наделены чрезмерной светской властью, давая понять, что эта власть должна быть ограничена. В аллегорической форме он показывает, что папа не должен обладать всей полнотой власти над своими подданными и чтовластью на земле должны быть наделены люди, истинно достойные по закону Евангелия.

Таким образом, целевая аудитория Берсюира состояла из нескольких стратов. Это, в первую очередь, авиньонский двор и окружение папы Иоанна XXII, к которым он обращает свою проповедь и критику, окрашенную влиянием францисканской морали, а также политического и социального учения Оккама. Это, кроме того, его прежние собратья по францисканскому ордену, которому он в скрытой форме выражает сочувствие и дает понять, что в некоторых отношениях разделяет их позицию. Это, кроме того, клирики и школяры, чрезмерно увлеченные античной литературой, которых он учит, что главное в античных текстах – не достоинство слога, но моральное значение.

Те смысловые акценты, которые нам удалось обнаружить в энциклопедии Берсюира, довольно быстро стерлись. С этого момента его «Ovidius moralizatus» оказалось возможным включить в другие, более далекие, контексты, – поэтико- метафорический или предренессансный, связанный с пробуждением во Франции интереса к античной классике.


L´Ovidius moralizatus a plusieurs fois suscité l´attention des chercheurs. Cependant, le contexte initial, dans lequel l´œuvre est créée, idéologique et religieux, reste peu étudié. En effet, y a-t-il un lien entre ce texte et des courants de la pensée religieuse de son époque? A notre avis, Bersuire n´en est pas indépendant, et il est possible de le prouver, si on compare ses allégories avec l´exégèse ovidienne, ainsi qu´avec certains traités, religieux et politiques, de ces prédécesseurs et de ses contemporains.
Cette comparaison nous permet de définir l´originalité des commentaires de l´Ovidius moralizatus; nous verrons, de plus, que Bersuire manie parfois des concepts politiques de son époque. Nous pourrons décrire ainsi les lecteurs auxquels il s´adresse dans son ouvrage: en effet, seul le lecteur imprégné de l´atmosphère dans laquelle l´œuvre fut créée, serait capable de comprendre la signification des concepts et des allégories qu´il utilise et d´en apprécier la portée.

En empruntant le terme d´Erwin Wolf, on pourrait parler dans ce cas des «lecteurs visés». Ce terme convient, à notre avis, à l´analyse des plusieurs textes médiévaux — de ceux, en tout cas, qui ont des fonctions pragmatiques et communicatives évidentes: il signale le lien entre le dessein de l´auteur et le cercle initial de ses lecteurs, en permettant ainsi d´opposer la réception primaire d´une œuvre à ses interprétations plus tardives.

Nous constatons, en premier lieu, que Bersuire s´oppose indirectement aux commentaires scolaires et philologiques d´Ovide étudiés dans de nombreux travaux de F. Coulson: à la différence de ces commentateurs, Bersuire ne s´arrête pas sur le sens des passages difficiles du poème; il ne signale pas les liens entre les épisodes ou les particularités de sa composition. Lorsqu´il emprunte certains commentaires à ses prédécesseurs (par exemple, à Arnoulf d´Orléans), il développe ceux d´entre eux qui sont fondés sur les comparaisons entre l´action de la fable et les rapports dans la société. Dans bien de cas il remplace le commentaire d´Arnoulf par une explication sociale.

Ainsi Bersuire crée un grand nombre de portraits sociaux qui présentent des gens des milieux divers — des roturiers, des nobles et des riches, des juges, des usuriers, des militaires, des tyrans et des princes; les portraits des moines, des nonnes, des prédicateurs et des prêcheurs tiennent une large place dans le tableau de la société qu´il dessine. Ce goût de Bersuire pour l´allégorie sociale fut formé par l´influence des ouvrages moraux de son époque écrits par les frères mineurs — l´ordre auquel il appartenait à un moment. Parmi les ouvrages qui l´ont influencé et lui ont servi de sources sont le livre De la propriété des choses  de Bartélemy l´Anglais, le Livre des moralités de Marc d´Orvieto ou encore le Speculum morale totius sacrae Scripturae du cardinal Vital du Four (mort en 1327), à une époque provincial d´Aquitaine.

Les peintures des mœurs créées par Bersuire comportent parfois des termes politiques de son époque, et en particulier, ceux d´Ockham. Ainsi, il utilise le terme jurisdictio temporalis (le «pouvoir temporel») ou bien la prelatio temporalis (la suprématie temporelle). Tout comme Ockham, mais cependant sous une forme allégorique, Bersuire signale le caractère excessif du pouvoir laïc dont des hommes de haut rang disposent et laisse entendre que ce pouvoir doit être limité. Il suggère de plus, sous une forme allégorique, que le pape ne doit pas avoir de plénitude du pouvoir sur ses sujets et que seules les personnes dignes, selon la loi des Evangiles, ont le droit au pouvoir dans ce monde. Quelques allégories de Bersuire, comme nous le montrons, visent le pape Jean XXII et son entourage.

Ainsi, le public visé de Bersuire se composait de quelques strates. C´est, en premier lieu, l´entourage du pape Jean XXII, auxquels il adresse ses sermons et ses critiques influencés de la morale franciscaine et de la doctrine politique et sociale d´Ockham. Ce sont, de plus, les frères mineurs  auxquels il exprime sa solidarité et laisse entendre, sous une forme voilée, qu´il partage à certains égards leur position. Ce sont, enfin, les clercs et les étudiants, admirateurs de la littérature de l´Antiquité, auxquels il enseigne que l´essentiel dans les œuvres des anciens — ce n´est ni le style, ni l´art poétique, mais la signification morale. Ces divers accents ont été effacés assez tôt; depuis il est devenu possible de situer l´Ovidius moralizatus dans des contextes plus éloignés: poétique et métaphorique ou encore celui du renouvellement de l´intérêt pour l´Antiquité.



Виктория Смирнова (Москва-Лион) и Мари-Анн Поло Де Болье, Национальный центр научных исследований Франции – Груп- па исторической антропологии средневекового Запада, Париж.
Читать сборник примеров и ориенти- ровать его чтение. Диалог о чудесах Цезария Гейстербахского и Небесная лестница Жана Гоби Младшего: авторские стратегии и рецепция

В перспективе utilitas экземплуму необходимо было быть эффективным. Помимо собственно персуазивной риторики, свойственной этому жанру, необходимо учитывать все виды стратегии, которые использовали компиляторы, начиная с прологов, для того чтобы обосновать свой проект, наметить целевую аудиторию и обозначить то русло, в котором необходимо было воспринимать их тексты. Для этого нужно проанализировать композицию сборников, их бытование и их оформление – это позволит лучше понять роль, отводимую читателю, и механизмы той самой utilitas. В центре нашего внимания находятся два сборника: цистерцианский «Диалог о чудесах» Цезария Гейстербахского и доминиканская «Небесная лествица» Жана Гоби Младшего, между которыми расстояние в один век. Оба сборника занимали особое место в библиотечных каталогах и в некоторых случах соединялись. Один раз эти сборники даже были переплетены под одной обложкой  в рукописи Soest, StB, 13, II.

Dans l’optique de l’utilitas, l’exemplum se devait d’être efficace. Au-delà de sa propre rhétorique de la persuasion, il convient de prendre en compte toutes les stratégies développées par les compilateurs dès leurs prologues pour justifier leur projet éditorial, viser un public et guider sa lecture. Mais il sera indispensable d’analyser la structuration des recueils, leur contexte de conservation et leur mise en page pour mieux comprendre le rôle dévolu au lecteur dans le processus d’exemplification des récits et de mise en œuvre de cette utilitas. Nous serons attentives à deux recueils, l’un cistercien (le Dialogus miraculorum de Césaire de Heisterbach) et l’autre dominicain (la Scala coeli de Jean Gobi Junior), compilés à un siècle d’écart et qui ont occupé des places spécifiques dans les catalogues médiévaux de bibliothèques où ils ont parfois été enchaînés (libri catenati). Les deux recueils, malgré leurs différences, ont même été reliés ensemble une fois dans le manuscrit de Soest, StB, 13, II.



Вивиан Гриво-Жене, Университет Западный Париж – Нантер- ля-Дефанс – Научный центр по изучению франкоязычных ли- тератур; Женевский университет
Коммуникативная техника и социально-маркированная риторика: проповедь Жерсона на перекрестке жанровых критериев.


Что такое средневековая проповедь? В наследство от средневековых теоретических раскладок нам достались, начиная с XIII века, artes praedicandi, современные работы подчеркивают необходимость эффективного коммуникативного подхода к гомилетике. Однако исследователь, занимающийся изучением подобных текстов и их рукописной традиции, неизбежно столкнется с белыми пятнами, так как, хотя эти тексты прекрасно играют на своей коммуникативной составляющей, переосмысляя структуры и формы устной речи, они продолжают оставаться (а иногда становятся от этого еще в большей степени) текстами написанными.

Классическим примером этого можно назвать проповеди Иоанна Жерсона (1363-1429): большая часть из них пользовалась засвидетельстванным историками успехом, они были широко распространены и стали предметом многочисленных исследований. Между тем, вопреки острому пониманию важности написанного, которым щеголяет автор, его тексты отличаются исключительно коммуникативной направленностью, так как содержат маркеры устной речи и замалчивают то, чем они обязаны рукописному бытованию. Однако при ближайшем рассмотрении оказывается, что выдвинутая на первый план коммуникативная составляющая на самом деле служит лишь для того, чтобы усилить социальную основу проповедей и настоящие механизмы и импульсы, лежащие в основе их создания и передачи.
Подобным же образом, формальная структура, разработанная на основе матрицы artes praedicandi и схоластических моделей мышления, при внимательном рассмотрении исчезает, затушевывая социальный контекст и импульсы литературного поля, которые, вероятно, направляли его создание. В действительности, с помощью игры соответствий и взаимных отсылок основной на тематическом уровне оказывается именно богословская составляющая.

Благодаря маркерам устной речи, которая предполагается реальной, и риторическим матрицам, заимствованным из artes, проповеди Жерсона становятся примерами неустойчивого жанра, в том что касается их конкретного применения и излишне теоритизированными по определению. Однако вопреки тому, что тексты говорят эксплицитно, мы можем выделить их социальную привязку и использование, исходя из создаваемого ими воображаемого, а также из тех отношений, которые они поддерживают с канонами зарождающейся светской литературы. Интертекстуальность, стилистические и лингвистические маркеры и, наконец, рукописная традиция, подкрепленная исследованиями по рецепции, снова могут служить для определения жанровых критериев. В своем докладе мы оприаемся на французские и латинские проповеди Иоанна Жерсона. Нам кажется, что изучение корпуса его сочинений ввиду их неочевидного литературного стиля может способствовать пересмотру жанровых критериев текстов конца Средних веков. Мы увидим, что жанровые критерии могут переплетаться, размываться, и осознаем сложные переклички между различными видами дискурса.


Qu´est-ce qu´un sermon médiéval ? A la suite des théorisations médiévales que nous ont transmis à partir du XIIIe siècle les artes praedicandi, les études modernes ont souligné l´importance de la visée communicative, réalisée dans la performance, pour la définition du genre homilétique. Néanmoins, un hiatus ne manque pas d´apparaître pour qui étudie ces textes et leur tradition manuscrites car, s´ils jouent bien de leur visée communicative en rejouant les formes et les structures de l´oralité, ils se révèlent être tout autant, et parfois plus, des textes écrits.

Les sermons de Jean Gerson (1363-1429) offrent à ce titre un cas d´école en ce qu´ils ont fait l´objet, pour la plupart, d´une performance attestée par les travaux historiens, et d´une diffusion écrite qui a fait l´objet de plusieurs études. Or, à rebours de la conscience aigue de l´importance de l´écrit dont fait montre cet auteur, les textes soulignent presque exclusivement leur visée communicative par l´usage de marqueurs oraux et taisent ce qu´ils doivent à la diffusion manuscrite. Pourtant cette visée communicative rendue très visible se révèle à l´examen limitée pour appréhender l´ancrage social des sermons, et donc, les modalités et les dynamiques réelles qui sous-tendaient leur production et leur communication.

D´une semblable manière, la structure formelle élaborée à partir de la matrice des artes praedicandi et des schémas de pensée scolastiques se dérobe à l´interrogation et occulte le contexte social et les dynamiques du champ littéraire qui ont pu présider à son élaboration. En effet, c´est avant tout la structuration théologique du propos que met en avant la disposition thématique et son traitement au moyen du jeu des concordances.

A cette aune, marqueurs de la communication orale, supposée réelle, et matrices rhétoriques transmises par les artes, les sermons de Gerson  apparaissent comme autant d´exemples d´un genre labile quant à son usage concret  et excessivement théorique dans sa définition. Or, à rebours de ce qu´affichent explicitement les textes, il est possible d´appréhender l´ancrage et les usages sociaux de ces textes à partir de l´imaginaire qu´ils convoquent, ainsi que des relations qu´ils entretiennent avec les canons de la littérature laïque naissante. Intertextes, matrices stylistiques et linguistiques, tradition manuscrite enfin, peuvent donc être mobilisés à nouveaux frais dans une perspective générique s´appuyant sur les catégories des études sur la réception. Nous nous appuierons pour ce faire sur les sermons français et latin de Jean Gerson au titre de champ exploratoire : ce corpus en effet, par sa dimension littéraire non évidente, nous semble propice à la reconsidération des cadres génériques des textes de la fin du Moyen-Age et à leur appréhension au moyen de critères croisés et souples à même de rendre compte des croisements complexes entre les divers registres discours qui se déploient alors.


Анна Топорова, Институт мировой литературы РАН.
Коммуникативная ситуация средневековой проповеди (на примере проповедей Бернардино да Сиена)

Средневековая проповедь, занимая периферийное место в литературном пространстве, является вместе с тем важнейшим жанром как письменной, так и устной словесности. Формально ее структура определяется правилами, зафиксированными в Artes praedicandi, и в этом отношении проповедь XIII-XV вв. – строго регламентированный жанр. С другой стороны, проповедь – это коммуникативный акт, в котором участвуют и взаимодействуют проповедник и его слушатели, т.е. нестабильный, постоянно меняющийся, потенциально открытый жанр. Именно этот аспект средневековой проповеди предполагается рассмотреть в докладе – на примере одного из наиболее ярких итальянских проповедников XV в., Бернардино да Сиена, чье имя связано с трансформацией самого жанра средневековой проповеди.

Анализ взаимовлияния проповедника и его аудитории будет включать в себя следующие аспекты:
-​ попытка со стороны проповедника соответствовать "социальному заказу" (или "горизонту ожидания"), исходящему эксплицитно от Церкви и имплицитно от слушателей; трансформация жанра проповеди под воздействием этой двойной ориентации;
-​ проповедь как средство массовой коммуникации (Д.Л. Д´Аври); message, передаваемое проповедником аудитории, и message аудитории проповеднику (анализ ряда случаев "взаимного непонимания" из проповеднической деятельности Бернардино да Сиена);
-​ внешние формы коммуникативного акта проповеди: язык, жесты, мимика; наглядные материалы; проповедь как театральное представление.


Мария Волконская, Высшая школа экономики
«Почему я перевел на английский / святое учение Евангелия»: автор и его публика в поэме «Ормулум»

В докладе рассматривается ряд парадоксов, связанных с автором и читателями/слушателями собрания стихотворных английских проповедей XII века «Ормулум». Его автор, монах Орм, в полном соответствии с традицией написания предисловий своего времени указывает на инициатора своей работы и описывает ее цель. Сборник проповедей был написан по просьбе брата Орма, Вальтера, поскольку перевод евангельских текстов на английский был необходим для чтения проповедей, посредством которых можно спасти души всех англичан, но особенно – тех, кто не знает латыни и, таким образом, нуждается в разъяснении Евангелия.

Высказывалось предположение, что читать проповеди, написанные Ормом, должны были священники-франкофоны. Однако это утверждение, как представляется, противоречит языку «Ормулума»: он написан на региональном, северо-восточном мидлендском диалекте, в котором присутствует множество скандинавизмов, но почти нет следов французского влияния.

«Ормулум» выбивается из ряда раннесреднеанглийских памятников и благодаря другим своим особенностям. Во время, когда письменной нормы в принципе не существовало, Орм поставил перед собой амбициозную задачу по нормализации и устранению вариативности – как орфографической, так и лексической или морфологической. Более того, обращает на себя внимание необычайная (в контексте проповеди) гордость автора и сила авторского голоса: так, в 448 строках предисловия 50 раз встречаются личные и притяжательные местоимения 1 л. ед. ч., трижды повторяется имя Орма, дважды – название книги, образованное от имени автора. И хотя Орм при создании текста опирается на ряд латинских и древнеанглийских текстов, он сознательно не называет свои источники, ссылаясь лишь на некую þe boc ‘книгу’.

Наконец, еще один парадокс связан с тем, что единственная сохранившаяся рукопись «Ормулума», «самая уродливая рукопись на свете», является черновым автографом, который вряд ли когда-либо кем-либо переписывался, несмотря на все пожелания и надежды самого Орма. Представляется, что причиной этого могли стать перечисленные выше парадоксы, поскольку «Ормулум», сочетая в себе черты традиционные и новаторские, мог оказаться слишком необычным произведением для своего времени.


Ольга Тогоева, ИВИ РАН.
Место памяти: св. Жанна д’Арк в орлеанских текстах XV-XVI вв.

В истории Жанны д’Арк и ее восприятия современниками и их потомками Орлеан занимает совершенно особое место. С этим городом оказался связан самый главный военный успех Жанны (снятие английской осады 8 мая 1429 г.). Здесь почитание Девы не прекращалось не только после осуждения и казни девушки в 1431 г., но и на протяжении последующих 500 лет, вплоть до ее официальной канонизации в 1920 г. (продолжается оно и по сей день).

Именно в Орлеане во второй половине XV-начале XVI в. был создан весьма специфический корпус текстов, преимущественно или исключительно посвященных Жанне д’Арк. К ним относятся: «Дневник осады Орлеана», «Хроника Девы», «Хроника 8 мая», «Мистерия об осаде Орлеана» и «Компиляция о миссии, победах и пленении Жанны Девы». Данные тексты никогда, насколько можно судить, не анализировались комплексно, т.е. не делалась попытка понять, с какими именно изменениями в восприятии Девы на протяжении второй половины XV в. был связан подобный интерес и каким образом эти изменения проявлялись в жанровой специфике посвященных ей произведений и в их тематике.

В докладе предполагается провести именно такой (пусть и достаточно краткий) анализ. В нем будет уделено внимание следующим вопросам: 1. Обстоятельствам создания и датировке каждого из текстов. 2. Авторству этих произведений. 3. Их возможной связи с официальными документами по истории Жанны д’Арк (прежде всего с материалами обвинительного процесса 1431 г. и материалами процесса реабилитации Жанны 1455-1456 гг.), взаимного влияния, основных заимствованных идей. 4. Основным темам, которые интересовали авторов в истории Жанны д’Арк – и прежде всего идее ее святости, которая шла вразрез с официальной точкой зрения на ее эпопею (девушка была осуждена как еретичка и вероотступница, а потому большинство французских авторов XV в. не затрагивали в своих откликах проблему ее откровений и видений). 5. Социальным и политическим причинам, позволившим сложиться в Орлеане XV в. настоящему культу Жанны д’Арк, а также возможным заказчикам этих текстов. 6. Возможному влиянию, которое оказали орлеанские тексты на последующие поколения авторов, писавших о Жанне д’Арк.


La ville d´Orléans occupe une place à part dans l´histoire de Jeanne d´Arc, ainsi que dans la réception de cette histoire par ses contemporains et leurs descendants. Le plus grand succès militaire de Jeanne (notamment la levée du siège par les Anglais, le 8 mai 1429) est lié à cette ville. Le culte de la Pucelle n´y a jamais cessé non seulement après la condamnation et le châtiment de Jeanne en 1431, mais aussi durant les 500 ans qui ont écoulé depuis, jusqu´à sa canonisation en 1920; ce culte se maintient encore de nos jours.   Un corpus spécifique de textes, liés principalement ou même exclusivement à Jeanne d´Arc y fut créé dans la seconde moitié du XVe et au début du XVIe siècles. S´y rapportent le Journal du siège d´Orléans, La chronique de la Pucelle, La chronique de l´établissement de la fête du 8 mai, Le mistère du siège d´Orléans, la Compilation du manuscrit 518 d’Orléans sur la mission, les victoires et la capture de Jeanne la Pucelle. A notre connaissance, ces textes n´ont jamais été analysés dans leur ensemble: leur rapport avec l´évolution de l´image de la Pucelle durant la seconde moitié du XVe siècle n´a pas attiré l´attention des chercheurs; le lien entre cette évolution et le genre, ainsi que la thématique des textes consacrés à Jeanne n’ont pas été évoqués. Cette analyse sera au centre de notre communication. Nous y prêtons attention aux questions suivantes:
1. Les circonstances de la création de ces textes et leur datation;
2. La possibilité d´établir leur attribution;
3. Le lien entre les textes orléanais et les documents officiels relatifs à l´histoire de Jeanne d´Arc (en premier lieu, avec les documents du procès de sa condamnation en 1431 et ceux de sa réhabilitation en 1455-1456); l´influence mutuelle de ces deux groupes de textes et leurs idées essentielles.
4. Des sujets principaux qui intéressaient les auteurs dans l´histoire de Jeanne d´Arc, notamment l´idée de sa sainteté qui ne s´accordait pas aux vues officielles (comme la Pucelle fut condamnée pour l´hérésie et pour l´apostasie, la plupart des auteurs français du XVe siècle évitaient dans leurs ouvrages le problème des ses révélations et de ses visions).
5. Des causes sociales et politiques qui ont contribué au XVe siècle à la création d´un véritable culte de Jeanne d´Arc; les destinataires probables des textes orléanais;
6. L´influence que les textes orléanais pourraient exercer sur les générations futures des auteurs qui écrivaient de Jeanne.


Бренда ДУНН-ЛАРДО, Университет Квебека, Монреаль
Молитвы святым в Часословах: личный выбор или свидетельство об определенной социальной принадлежности?

Хотя часословы предназначались в первую очередь для мирян и их личного применения, мы не можем отрицать их социальное и региональное значение. В своем докладе мы посредством часословов XV века, сохранившихся в общедоступных коллекциях Квебека, исследуем, что говорят нам литании о страхах, надеждах и вкусах своих владельцев и общества, к которому они принадлежат.

Изучение рукописей, скопированных в Брюгге, свидетельствует о том, что литании не всегда приводятся после службы об усопших, иногда они умышленно рассеиваются в разных частях книги. Если в литании упоминаются наиболее почитаемые святые Вселенской Церкви как, например, святая Анна, держащая на руках Марию и Иисуса, или убивающий змея Георгий, то здесь проявляются и предпочтения к поместным святым и целителям. Некоторые изображения свидетельствуют о боязни родов, чумы и (внезапной) смерти. Подобные страхи были свойственны многим верующим, характеризующимся также любовью к умилительному благочестию и глубокой обеспокоенностью торговой составляющей отношений с Богом. В некоторых рукописях это проявляется в меньшей степени, чем в других, где отмечается практически каждая розданная папой индульгенция, как и имя папы, например в  ms. 1 Архива Иезуитов в Монреале.

Среди избранных литаний мы подробно разберем мученичество святого Эразма из той же рукописи. Этот мученик был очень почитаем в северных странах как целитель желудочно-кишечных болезней, покровитель беременных женщин и защитник от чумы согласно рейнской традиции XIV века о 14 святых помощниках. Роджер Вик напоминает, что сам текст литаний, включающих в себя антифон (воззвания и ответы) и следующую за ним молитву, может значительно варьироваться. Нам еще предстоит выяснить связь текста и изображения, поскольку в исследуемой нами рукописи, как и в других манускриптах  XV века, текст литании не содержит подробного описания страданий святого: именно миниатюра изображает мучителей, наматывающих внутренности святого на лебедку, согласно апокрифическому месту из его Жития. Рамка миниатюры, мирского характера, представляет сцену охоты и отражает аристократический образ жизни, хотя здесь, вероятно, речь идет об аллюзии ко второму аресту святого по приказу римского императора. Кроме того, присутствие в рукописи молитвы против чумы свидетельствует о том, что в даже конце XV века, через столетие после Великой эпидемии чумы 1348 года, в обществе оставался страх, что это бедствие снова поразит человеческий род.

Si l’on considère les livres d’Heures d’abord comme des ouvrages de dévotion privée à l’intention des laïcs, ils ont aussi indéniablement une valeur sociale et régionale. Cette communication a pour objet d’examiner, à travers des livres d’Heures du XVe s. conservés dans les collections publiques au Québec, ce que nous disent les Suffrages aux saints sur les craintes, les espoirs et les goûts de leurs possesseurs et des sociétés dont ils sont issus.

L’examen de manuscrits copiés à Bruges révèle que les Suffrages ne sont pas toujours regroupés après l’Office des morts; parfois, ils sont volontairement disséminés dans différents cahiers. Surtout, si les Suffrages comportent les saints préférés de l’Eglise universelle, tels Anna trinitaire faisant l’éducation de la Vierge ou Georges terrassant le dragon, il s’y manifeste des préférences liées au culte des saints régionaux et guérisseurs. Ainsi, certains choix dénotent la peur de l’accouchement, de la peste ou de la mort (subite), craintes que partagent plusieurs dévots, sans oublier le goût de la piété affective ainsi que le vif souci de la comptabilité avec l’au-delà, plus marqué dans certains manuscrits que d’autres, où sont notés, pour presque chaque indulgence qui s’en voit ainsi légitimée, le nom du pape qui l’a instituée, comme dans le ms. 1 aux Archives des Jésuites à Montréal.

Parmi les suffrages retenus, nous approfondirons l’exemple du martyre de saint Erasme de ce ms., qui jouit d’un culte fervent dans les pays du Nord comme saint guérisseur des maladies intestinales et protecteur des femmes enceintes certes, mais également protecteur contre la peste selon la tradition rhénane du XIVe s. des 14 saints auxiliaires. Si, comme le rappelle Roger Wieck, les suffrages se composent d’une antienne, de versets et de répons, suivis d’une oraison, il y a une grande mouvance du texte à l’intérieur de ces composantes. La relation avec le texte et l’image reste à approfondir, car dans ce ms., comme dans d’autres du XVe s., le texte ne détaille pas les souffrances du saint, c’est la miniature qui se charge de montrer les bourreaux enroulant ses intestins à l’aide d’un treuil selon un passage apocryphe de sa Vita. La bordure avec sa scène de chasse est de nature profane et reflète la vie sociale aristocratique, mais il s’agit peut-être aussi, de manière symbolique, d’une allusion à la seconde capture du saint par l’empereur romain. La présence, au surplus, dans ce manuscrit d’une prière contre la peste laisse penser que l’on craint encore que s’abatte cette calamité sur la société de la fin du XVe s.,  bien après la Grande peste de 1348.



Франсуаза Лоран, Университет Блеза Паскаля, Клермон-Ферран.
Англо-нормандская агиография в социальном и языковом аспекте. Житие святой Одреи, сочиненное Марией.

Мой доклад посвящен агиографическому и историографическому творчеству в англо-нормандскую культурную эпоху. Я исследую причины его раннего развития и расцвета. Вслед за трудами Сержа Лузиньяна и Мишеля Банниара, я обращусь к историческим сведениям относительно нормандского завоевания и его последствий и рассмотрим сопутствующие им социальные и литературные нововведения. Англо-нормандская житийная литература характеризуется особым интересом к истории, в том числе истории Англии: агиографы включают в свои тексты отрывки, повествующие об исторических событиях, взятые из сочинений, которые мы сегодня называем историческими. В их трудах житийная и историческая составляющая тесно переплетаются, и эту склонность к истории нельзя назвать случайной. Я полагаю, что в XII-XIII вв. творчество на народном языке свидетельствует о признании смешанной культуры как в лингвистическом, так и в культурном смысле, а также утверждении новой идентичности. В своем исследовании я постараюсь проанализировать это явление и понять, как жизнеописатели, вслед за историками раннего Средневековья и современной им эпохи, которые писали практически в то же самое время, когда появились сочинения на народном языке, использовали историю происхождения Великобритании. Я буду использовать главным образом следующие примеры:
-​ Житие святого Эдмонда, написанное в последней трети XII века раскаявшимся дворцовым поэтом Денисом Пирамом, включившим в свое сочинение отрывки из «Истории королей Британии» (Historia Regum Britanniae) Гальфрида Монмутского;
-​ Анонимное Житие восточно-английской королевы святой Одреи, которое датируется либо тем же периодом, что и Житие святого Эдмонда, либо первой третью XIII века. Образцом для него послужил текст Томаса Елиенца, который в свою очередь повторил «Церковную историю народа англов» (Historia ecclesiastica) Беды Достопочтенного.
-​ Житие святого короля Эдуарда, созданное между 1236 и 1245 гг. Матвеем Парижским, монахом Сент-Олбанского  монастыря. При его написании использовались Житие Элреда Ривоского и его же  «Генеалогия английских королей» (Genealogia Regum Anglorum), а также написанные самим автором «Большая хроника» (Chronica majora) и «Цветы истории» (Flores Historiarum).

Ma communication s’intéressera à la production hagiographique et historiographique dans l’ère culturelle anglo-normande et s’interrogera sur les causes de sa précocité et de son efflorescence en recourant notamment, dans le sillage des travaux de Serge Lusignan et Michel Banniard, au donné historique qui suit la Conquête normande et aux conséquences de celle-ci, ainsi qu’aux apports de la socio-poétique. Le trait spécifique des vies de saints anglo-normandes réside dans l’intérêt que les hagiographes manifestent pour l’histoire, en particulier celle de l’Angleterre, puisqu’ils n’hésitent pas à inclure dans leurs textes des passages traitant d’événements historiques empruntés à des œuvres que nous qualifions aujourd’hui d’historiques. Dans les récits, intention hagiographique et dimension historique se mêle très étroitement. Or cette prédilection pour l’histoire n’est pas un fait de hasard. La production en langue vernaculaire aux XIIe et XIIIe siècles se pose, à mon sens, en termes de reconnaissance d’une culture mixte tant au plan linguistique que culturel, et en termes d’affirmation d’une identité nouvelle. Afin de rendre compte et d’analyser ce phénomène, nous nous attacherons à l’exploitation que les hagiographes, à la suite des historiens du haut Moyen  ge et des historiens du temps, quasi contemporains des œuvres vernaculaires produites, font de l’histoire des origines de la Grande-Bretagne, en prenant principalement pour exemples (mon enquête ne fait que commencer et j’espère ajouter d’autres textes à l’appui de ma problématique et de ma réflexion) :
la Vie de saint Edmond, composée dans le dernier tiers du XIIe siècle par le poète de cour repenti, Denis Piramus, qui intègre à son œuvre des passages de l’Historia Regum Britanniae de Geoffroy de Monmouth ;
la Vie anonyme de sainte Audrée, reine d’Est-Anglie, datant soit de la même période que le Saint Edmond, soit du premier tiers du XIIIe siècle, et qui s’inspire d’un texte composé par Thomas Eliensis qui s’est lui même inspiré pour écrire de l’Historia ecclesiastica de Bède le Vénérable;
la Vie de saint Edouard le Roi, composée entre 1236 et 1245 par Matthieu Paris, moine de Saint-Alban, qui s’inspire d’une Vita d’Aelred de Rievaux et de la Genealogia Regum Anglorum du même Aelred, ainsi que de la Chronica majora et des Flores Historiarum qu’il a lui même composés.