на главную
ПСТГУ
 
Регистрация
Забыли пароль?

Сведения об образовательной организации Во исполнение постановления Правительства РФ № 582 от 10 июля 2013 года, Приказа Федеральной службы по надзору в сфере образования и науки от 29 мая 2014 г. № 785

Резюме докладов, прозвучавших в четвертый день работы коллоквиума

Доминик Буте, Университет Париж IV Сорбонна
Социология и идеология: проблематика Высоких Книг Грааля.

В своем докладе мы представим критические размышления о различных теориях, выдвинутых относительно Высоких Книг Грааля. Речь пойдет главным образом о Queste del Saint Graal: от цистерцианской гипотезы до ее новейшего опровержения. Мы поговорим о версиях таким исследователей, как Жан Фраппье, Эммануэль Бомгартнер, Анита Герро-Жалабер и др. Наше внимание будет сконцентрировано на вопросе о стихотворном чествовании попытки поступления в рыцарский орден.

Il s´agira de mener une réflexion critique sur les différentes théories qui ont été avancées à propos des Hauts Livres du Graal, et particulièrement de la Queste del Saint Graal, de l´hypothèse cistercienne à ses contradicteurs récents, en passant par les propositions de Jean Frappier, Emmanuèle Baumgartner, Anita Guerreau-Jalabert et d´autres, spécialement autour de la question de la célébration versus de la tentative de conversion de la chevalerie.

Жан ДеВо, Университет Литтораль-Кот-д’Опаль и Ален МаршанДисс, Университет Льежа, Фонд научных исследований
Дидактика и политика в Вигилиях в честь Карла VII Марциала Овернского


В отличие от «Судов Любви» или «Утрени Богородице», «Вигилии в честь Карла VII» Марциала Овернского до сегодняшнего дня почти не пользовались вниманием критики. Эта длинная поэма, посвященная прославлению почившего короля, была написана в 1477-1483 гг. «Вигилии» представляют собой одновременно стихотворную хронику, вдохновленную текстом Герольда Берри, и дидактический труд, отмеченный влиянием экземпл и лирических интермедий назидательного характера. На примере этой поэмы мы хотели бы изучить влияние политического контекста на мифологизацию правления Карла VII. По словам Колетт Бон, историография этого правителя превращается в «концепцию оппозиции Людовику XI», поскольку его золотой век резко контрастирует с несчастьями эпохи сына. Подаренная молодому Карлу VII в самом начале его правления (BnF, ms. fr. 5054), сочинение Марциала Овернского ставит вопрос и о том, какую роль мог играть этот необыкновенный адресат в судьбе моралиста.


À la différence de ses Arrêts d’Amour ou de ses Matines de la Vierge, les Vigiles de Charles VII de Martial d’Auvergne n’ont guère retenu, jusqu’à ce jour, l’attention de la critique. Composé entre 1477 et 1483, ce long poème à la louange du feu roi s’offre tout à la fois comme une chronique versifiée, inspirée notamment du texte du Héraut Berry, et comme une œuvre didactique ponctuée d’exempla et d’intermèdes lyriques à valeur exemplaire. L’on se propose d’examiner, à travers ce poème, l’influence exercée par le contexte politique sur la mythification du règne de Charles VII : l’historiographie de ce souverain devient en effet, selon la formule de Colette Beaune, « un thème de l’opposition à Louis XI », permettant d’établir un puissant contraste entre cet âge d’or et les malheurs du temps présent. Offerte au jeune Charles VII à l’aube de son règne (BnF, ms. fr. 5054), l’œuvre de Martial d’Auvergne pose en outre la question de l’impact produit sur le dessein du moraliste par ce destinataire privilégié.


Ясмина Фоэр-Янссенс, Женевский университет
Продолжение рода и происхождение: социальные аспекты родства и родительства в средневековой французской литературе.

Вопросы родства, игравшего важную роль в феодальном обществе, заинтересовали сначала структурную антропологию и лишь затем, начиная с 1970 гг., медиевистику. Хотя в конце XX века интерес к этой теме исследований несколько снизился, сейчас она получила новый импульс, благодаря работам Франсуаз Эритье и Кристиан Клапиш-Зубер (в том, что касается ее исторической составляющей), которые вновь обратились к данной проблеме. Вопрос родства, стоящий на пересечении общественной и частной сфер жизни, в настоящее время исследуется в свете истории рода, что способствует появлению у ученых интереса к материнству, отцовству и братско-сестринским отношениям как полноправным историческим объектам. С 2004 года серия «Семейные истории: родственные связи в Средние века» под руководством М. Орелла (изд. Brepols) выпустила многочисленные исследования историков, работающих в этой области (Lett ; Cassagnes-Brouquet).
Отразилась ли эта активная научно-исследовательская работа на разработках, связанных с литературой? Как подобные антропологические изыскания с методологической точки зрения влияют на практику чтения текстов?

Исследуя корпус поздних жест, которые содержат традиционные фольклорные рассказы о разлученных семьях, мы бы хотели поразмышлять о мифологизации семейных связей в этих еще не до конца изученных произведениях. Мы бы хотели прояснить роль мифа в становлении семьи в этих рассказах, богатых чудесными историями, часто унаследованными из агиографии (волшебные исцеления и прирастания конечностей, вскармливание младенцев дикими животными, опасные блуждания и счастливые узнавания и др.)

Dans le sillage de l’anthropologie structurale, les médiévistes ont, dès les années 1970, accordé un grand intérêt aux questions liées à la parenté, si prégnantes pour la société féodale. Si cet axe de recherche a été moins sollicité vers la fin du XXe s., il connaît aujourd’hui un nouvel essor sous l’impulsion du renouvellement des questionnements inauguré par les travaux de Françoise Héritier et, dans le champ historique, par Christiane Klapisch-Zuber. Les problématiques de la parenté, situées à l’articulation entre sphère publique et sphère privée, sont aujourd’hui examinées à la lumière de l’histoire du genre, qui a amené chercheurs et chercheuses à s’intéresser à la maternité, à la paternité et aux liens adelphiques  comme objets d’histoire à part entière. Depuis 2004,  la collection « Histoires de famille : la parenté au Moyen  ge » dirigée par M. Aurell aux éditions Brepols rassemble de nombreux travaux  d’historiens actifs dans ce champ (Lett ; Cassagnes-Brouquet). Les études littéraires recueillent-elles les échos de cette intense activité de recherche ? Quelles sont les implications méthodologiques de ce type d’enquête anthropologique sur la pratique de la lecture des textes ?

En explorant un corpus de chansons de geste tardives qui incorporent les motifs narratifs traditionnels véhiculés par les récits de familles séparées, je voudrais réfléchir sur les implications de la mise en fiction des liens de parenté dans ces œuvres encore trop peu étudiées. J’aimerais essayer d’interroger la signification que prend la mise en mythe du devenir familial dans ces récits riches en épisodes merveilleux souvent hérités de la tradition hagiographique (guérison ou remembrements miraculeux, allaitements de nourrissons par des animaux sauvages, navigations hasardeuses et reconnaissances providentielles, etc.).


Матье Маршаль, Университет Литтораль-Кот-д’Опаль.
Книга великих деяний и подвигов императора Октови- ана и ее контекст.

Le livre des haulx fais et vaillances de l’empereur Othovyen constitue la mise en prose inédite de deux sources combinées sans solution de continuité : les versions en alexandrins de Florent et Octavien et de Florence de Rome. Actuellement conservée dans quatre manuscrits datant du milieu du XVe siècle et réalisés dans les Pays-Bas bourguignons (Bruxelles, KBR, 10387 ; Chantilly, Musée Condé, 652 ; Orléans, BM, 466 ; Paris, BnF, n.a.fr. 21069), elle a été commandée en 1454 par Jean V de Créquy, homme d’armes et de lettres, proche de Philippe le Bon. Cette mise en prose, plus connue sous le titre de Florent et Octavien, se fonde sur le récit foisonnant des tribulations d’une lignée légendaire couvrant quatre générations : un empereur romain : Othovien, ses fils jumeaux : Florent et Octavien, le fils de Florent : Othon, et la fille de ce dernier : Florence.

La mise en prose est un genre littéraire particulièrement prisé dans l’entourage de la cour de Bourgogne : il sera d’autant plus intéressant d’étudier les relations entre l’hypertexte (la mise en prose) et l’hypotexte (les chansons de geste versifiées) que les mss de la version de Florent et Octavien en alexandrins sont contemporains de ceux de la prose, qu’ils ont été eux aussi copiés dans les Pays-Bas bourguignons, que leur langue originelle est le picard et qu’ils ont appartenu, pour certains, aux familles bibliophiles de Croÿ et de Wavrin, gravitant autour de Philippe le Bon : c’est le cas notamment du ms. Paris, BnF, fr. 24384, daté de 1456, qui est le seul à comprendre le texte de Florent et Octavien suivi sans rupture de celui de Florence de Rome et qui fait probablement partie d’une famille à l’origine de la version en prose. Dès lors, comment peut-on expliquer l’entreprise de dérimage de textes en vers appréciés visiblement à la même époque et dans le même milieu ?
   
Comme le texte est inédit à ce jour, l’interprétation de la version en prose dans son contexte historique et sociologique reste à faire. En parallèle du travail philologique d’édition du texte que j’entreprends actuellement, je me propose, à travers l’examen des procédés spécifiques de mise en prose, d’étudier l’intérêt particulier que pouvaient avoir Philippe le Bon et les nobles familles bourguignonnes pour ce récit.
 
(1) Les thématiques qui jouent un rôle prépondérant dans les textes sources, comme le voyage au Proche-Orient et les guerres contre les Sarrasins, trouvent vraisemblablement une nouvelle actualité au milieu du XVe à la cour de Bourgogne. Dès 1454, à la suite du célèbre Banquet du Faisan, la littérature bourguignonne se fait l’écho des velléités de Croisade de Philippe le Bon après la chute de Constantinople. Ainsi, les anciennes chansons de geste, dérimées au milieu du XVe siècle, perdent leur spécificité générique et s’offrent comme des « miroirs des princes » qui reflètent les idéaux de la cour de Bourgogne ; elles permettent de redorer le blason de la noblesse féodale par la glorification d’un idéal chevaleresque propre à l’univers littéraire et de remettre au goût du jour des histoires légendaires, mises en scène à des fins politiques de propagande. Le commanditaire de l’œuvre, Jean de Créquy, comptait parmi les premiers mécènes et commanditaires de manuscrits, au même titre que les familles de Croÿ et de Wavrin. Nul doute qu’il devait avoir un grand intérêt pour un texte prétendument historique, relatant les aventures exemplaires de héros chrétiens civilisateurs, parangons des valeurs chevaleresques remises au goût du jour par Philippe le Bon au milieu du XVe siècle.
   
Dans cette perspective, on s’intéressera plus particulièrement aux conflits militaires (ambassades, sièges de villes, récits de bataille) en se demandant s’ils sont repris fidèlement des sources épiques ou si, au contraire, ils reflètent la situation politique contemporaine et sont décrits dans des termes similaires aux chroniques bourguignonnes.
   
(2) On se propose de compléter cette étude par un travail philologique et codicologique. On envisagera tout d’abord les différences de présentation entre les codices : le ms. d’Orléans est par exemple copié à longue ligne (comme celui de Bruxelles), il comporte des illustrations (comme celui de Chantilly), mais son organisation en chapitres n’est pas soulignée par des rubriques (à la différence des trois autres témoins). On tentera ensuite d’élaborer un stemma et de déterminer si l’un ou l’autre des témoins peut représenter la version première du texte ou une minute. Par ailleurs, comme d’autres manuscrits de la libriaire de Bourgogne contiennent des textes produits à la demande de Jean de Créquy (notamment les dérimages de Gilles de Chin et de Blancandin), on étudiera la prose de Florent et Octavien au sein de ce corpus et l’on se demandera si l’on peut déceler des similitudes dans le courant littéraire centré, vers 1450, sur la production de mises en prose.
   
Cette question de la constitution d’une librairie personnelle concerne également les manuscrits : est-il possible de déceler dans l’un ou l’autre des témoins de la mise en prose des traits communs (dans l’aspect physique ou dans le contenu textuel) avec des mss copiés dans un même lieu ou illustrés par un même peintre ? Une attention toute particulière sera portée au ms. Chantilly, Musée Condé, 652, illustré de 125 miniatures que l’on doit au Maître de Wavrin ; ce miniaturiste original exerçait son art exclusivement sur des mss de romans de chevalerie en prose très homogènes (copies de mise en prose d’anciens récits en vers ou récits originaux). On pourra dès lors envisager la prose de Florent et Octavien dans la spécificité de sa mise en forme matérielle et la mettre en relation avec les textes des dix autres mss illustrés par le Maître de Wavrin.


Жонатан Дюмон, Льежский университет
О становлении «бургундской идентичности» в «Liber de virtutibus Philippi Burgundiae Ducis» Жана Жермена (1452 г.)

«Книга о добродетелях герцога Бургундского Филиппа» («Liber de virtutibus Philippi Bugundiae Ducis») была написана Жаном Жерменом, канцлером Ордена Золотого руна и епископом города Шалон-сюр-Сон. В 1452 году она была преподнесена Карлу де Шароле, будущему герцогу Карлу Смелому. Сочинение представляет собой наставления юному принцу (Institutio principis), политико-литературный жанр, очень популярный на Западе, благодаря известным образцам, например «О правлении государей» («De regimine principum») Эгидия Римского. Опираясь на данный трактат, Жермен стремится показать всевозможные добродетели Филиппа Доброго и тем самым побудить его сына и наследника следовать его примеру. Наставления строятся вокруг четырех основных добродетелей, каждая из которых была свойственна Филиппу Доброму. Однако «Книга о добродетелях» — это не только очередной портрет идеального правителя, каким его видели Средневековая культура и двор. В действительности «Книга о добродетелях» представляет настоящую картину бургундского общества, начиная с правителя и заканчивая самым незначительным из его подданных. Вдохновляясь идеалами дворянской и рыцарской культуры, «Книга о добродетелях» рисует образ типичного «бургундца», отмечает его физические и нравственные черты, а также его идеалы. Таково поле нашего исследования, в рамках которого мы постараемся рассмотреть «Книгу о добродетелях» во всей ее полноте и пролить свет на аспекты, составляющие бургундскую идентичность. Мы сравним последние с определениями самобытности, почерпнутыми из современной ей литературы королевства Франции, для того, чтобы установить роль, которую сыграла «Книга о добродетелях» в истории своего времени.

Le Liber de virtutibus Philippi Bugundiae Ducis a été écrit par le chancelier de l’Ordre de la Toison d’or et évêque de Chalon-sur-Saône Jean Germain. Il fut offert, en 1452, à Charles de Charolais, futur Hardi/Téméraire. Ce texte prend la forme d’un manuel d’éducation princière (Institutio principis), genre politico-littéraire qui connaît une très grande vogue en Occident grâce à des modèles de renom comme le De regimine principum de Gilles de Rome. Fort de cet héritage, Germain entend démontrer les hautes vertus de Philippe le Bon et, par là, inciter son fils et héritier à bien se comporter une fois devenu duc. Ainsi construit autour du modèle des quatre vertus cardinales, chacune étant incarnée par Philippe, le Liber de virtutibus propose en fait bien plus qu’un énième portrait du prince parfait tel que la culture de cour de la fin du Moyen  ge l’appréciait. Le Liber produit en réalité une véritable définition de ce que doit être la société bourguignonne, depuis le prince jusqu’au plus humble de ses sujets. Il façonne également le portrait du « Bourguignon » type puisque, puisant dans la culture nobiliaire et chevaleresque, le Liber définit ses caractéristiques physiques et morales, ainsi que ses valeurs. Dans cette contribution, nous proposons donc d’étudier, dans son ensemble, le Liber de virtutibus et de mettre en lumière les éléments qui y composent l’identité bourguignonne. Afin de la situer dans son temps, nous la mettrons en parallèle avec des définitions identitaires similaires que l’on trouve dans la littérature du royaume de France à la même époque.


Елена Королева, Университет Лилль III.
Две редакции Букета историй Жана Манселя: эволюция произведения и ожидания читателей

Жан Мансель (1400-1473), состоявший на службе у герцогов Бургундских, был автором двух неизданных версий обширной компиляции по всемирной истории, названной «Букет историй». Ги де Порк, автор единственной монографии об этой хронике (1936), считает, что первая – короткая – версия хроники Манселя была написана между 1447 и 1451 г.; дата создания длинной версии менее определенна: ясно только, что она была написана до смерти герцога Бургундского в 1467 г. Между тем, в течение 50-х годов 15 века политическая ситуация в Бургундии коренным образом изменилась. После окончательного подавления в 1453 г. мятежей в Ганде Филипп Добрый становится одним из могущественнейших князей Европы. В то же время турки взяли Константинополь – это событие потрясло умы западных людей и вызывало новый всплеск интереса к теме крестовых походов. Во время знаменитого «Праздника фазана», состоявшегося в Лилле в 1454 г., Филипп Добрый поклялся перед вассалами, что начнет крестовый поход за освобождение Константинополя. Хотя этот поход так никогда и не состоялся, Жорж Шатлен, историограф Филиппа Доброго, еще в 1461 году надеялся, что поход осуществится. В этих условиях и создавалась новая версия «Букета историй» Жана Манселя.

В своем докладе я предлагаю выяснить, каким образом Жан Мансель переписывает свой труд, стремясь удовлетворить новые ожидания аристократической публики. Он расширяет старую версию, в частности – фрагменты, связанные с Александром Македонским и Геркулесом, и изменяет содержание некоторых глав – например, приписывает счастливый конец истории Ясона и Медеи, вопреки традиционной версии, изложенной в кратком варианте хроники. Ясон и Геркулес, как некие воины-крестоносцы, предпринимают карательную экспидицию простив Трои, заканчивающуюся их победой над Троянцами. Таким образом, новая версия сочинения Жана Манселя уходит от первоначального замысла быть религиозной историей в сторону обновленной, позитивной  светской истории.


Jean Mansel (1400-1473), receveur général au service des ducs de Bourgogne, fut l’auteur de deux versions successives, inédites, d’une large compilation d’histoire universelle, la Fleur des histoires. Guy de Poerck, l’auteur de la seule monographie existante consacrée à la chronique (1936), place la date de la version courte de la chronique entre 1447 et 1451 ; celle de la version longue est en revanche moins certaine, le terminus ante quem étant la mort du duc de Bourgogne en 1467. Or, la situation politique a radicalement évolué au cours des années 50 du XVe siècle. Les révoltes de Gand écrasées définitivement en 1453, Philippe le Bon devient l’un des plus puissants princes de l’Europe. La même année, les Turcs prennent Constantinople, un événement qui bouleverse les esprits des Occidentaux et provoque un renouveau de l’intérêt pour les croisades. Lors du fameux Banquet du Faisan, tenu à Lille en 1454, Philippe le Bon fait prêter à ses grands vassaux le serment de se croiser pour délivrer Constantinople. Si cette croisade n’a jamais eu lieu, Georges Chastellain, historiographe de Philippe le Bon, espérait toujours en 1461 que son patron allait renouveler les vœux prononcés au banquet et se rendre en Terre sainte. C’est dans ce contexte qu’apparut la nouvelle version de la Fleur des histoires de Jean Mansel.

Dans la présente communication, je propose d’explorer la façon dont Jean Mansel réécrit son ouvrage, cherchant à répondre aux nouvelles attentes de son public aristocratique. Il amplifie l’histoire ancienne, en particulier les parties concernant Alexandre le Grand et Hercule, et infléchit le sens de certains chapitres, comme c’est le cas du dénouement heureux de l’histoire de Jason et de Médée, contrairement à la version traditionnelle exposée dans la version brève. Jason et Hercule, tels des croisés, lancent une expédition punitive contre Troie, qui aboutit à leur victoire sur les Troyens. Ainsi, la vocation de l’ouvrage de Jean Mansel consiste désormais à servir d’inspiration aux lecteurs de sa chronique qui, consacrée principalement à l’histoire religieuse au départ, se réinvente pour proposer un modèle renouvelé, optimiste, de l’histoire profane.

Анна Журбина, ИМЛИ РАН
«Князь и король должны жить благоразумно»: переводчик и поэт Франсуа Абер при дворе Генриха II.

Доклад посвящен анализу двух прологов к переводу «Метаморфоз» Овидия Франсуа Абером; первый из них предпослан краткой редакции, опубликованной в 1547 году, а второй — полной, вышедшей в 1557 году. Сравнительно с «Морализованным Овидием» оба перевода Абера много ближе к оригиналу, — однако в прологах сохраняются элементы ее аллегорического толкования: Франсуа Абер напоминает здесь о некоторых сюжетах, рассказанных Овидием, приписывая им моральный смысл.

За этими толкованиями скрываются, мы полагаем, нравственные наставления, обращённые к королю Франции Генриху II, что позволяет реконструировать исторический контекст, в котором перевод был создан. Абер, в частности, пишет, что, рассказывая о «развратных любовных связях», Овидий желает научить короля жить осмотрительно; что жизнь Геракла окончилась гибелью, поскольку тот предпочёл другую возлюбленную законной супруге. Видимо, Абер в завуалированной форме поучал Генриха II благоразумию и намекал на его связь с Дианой де Пуатье.

Наше предположение находит опору и в стихах из концовки пролога, где поэт сравнивает Генриха с Гектором, в то же время желая ему долголетия Нестора. Известно между тем, что Гектор погиб в расцвете сил, вовсе не достигнув преклонных лет Нестора. Гектор, однако, прославлен своей любовью к супруге Андромахе, которой посвящена целая песнь «Илиады».

Итак, весьма вероятно, что Абер, будучи придворным поэтом, принадлежал к определённой партии – к тем, кто стоял за Екатериной Медичи, которая вплоть до конца жизни Генриха была вынуждена делить супруга с фавориткой Дианой де Пуатье. В своё время именно Екатерина Медичи способствовала приближению Абера ко двору; позднее поэт не раз прославлял ее в своих стихах; строки, посвящённые Екатерине, входят и в пролог к переводу Метаморфоз. Стремясь угодить королеве, Абер намекает на гибельность измен и сторонних любовных связей, косвенным образом выражает надежду на то, что на короля благотворно подействуют «истории», рассказанные в «Метаморфозах», исподволь советует монарху избавиться от ненужных привязанностей, наконец, сравнивает его с Гектором, столь любившим законную супругу.

L´article est consacré à l´analyse de deux prologues à la traduction des Métamorphosesd´Ovide par François Habert ; le premier précède la version brève, publiée en 1547, le second — la version complète, parue en 1557. A la différence de l´Ovide moralisé, les deux versions sont beaucoup plus fidèles à l´original, et pourtant les prologues conservent des éléments de l´interprétation allégorique des Métamorphoses : François Habert y évoque les divers sujets exposés par Ovide et en propose des explications morales.

Derrière ces explications se cachent, comme nous le supposons, des enseignements moraux adressés au roi de France Henri II, ce qui permet de reconstruire le contexte historique dans lequel la traduction a été créée. Habert écrit, en particulier, qu´Ovide, lorsqu´il parle des « amours dissolues » veut apprendre au roi à vivre « prudemment » ; que la vie d´Hercule tourne en tragédie puisqu´il préfère une maîtresse à son épouse légitime. Sous une forme voilée, Habert fait allusion, semble-t-il, à la relation d´Henri II avec Diane de Poitiers, en apprenant au roi la sagesse et la prudence.

Cette supposition est confirmée par la fin du prologue où le poète compare Henri II à Hector, tout en lui souhaitant la longévité de Nestor. On sait pourtant qu´Hector périt dans la fleur de son âge, sans jamais atteindre la vieillesse de Nestor. Hector pourtant est connu comme un exemple de l´amour conjugal: un chant entier de l´Iliade est consacré à sa relation avec son épouse Andromaque.

Ainsi il est vraisemblable que François Habert, étant poète de cour, appartenait à l´un des partis — à ceux notamment qui étaient derrière Catherine de Medici ; cette dernière jusqu´à la mort d´Henri II devait partager son époux avec la favorite Diane de Poitiers. A son époque c´est Catherine de Medici qui introduit Habert à la cour ; plus tard Habert lui dédie plus d´une fois des poèmes élogieux ; des vers consacrés à Catherine font parti du prologue à la traduction des Métamorphoses. Voulant plaire à la reine, Habert suggère au roi que les trahisons conjugales et les relations amoureuses en dehors du mariage sont dangereuses, il ne cache pas son espoir que les « histoires » exposées dans les Métamorphoses exercent une influence bienfaisante sur lui, conseille au monarque de se débarrasser des attachements inutiles et enfin le compare à Hector, amoureux de son épouse.

Ованес Акопян, Уорикский университет.
Судьба одного магического текста: «Стослов» Псевдо-Птолемея)

В Средние века Клавдий Птолемей считали признанным авторитетом не только в астрономии, но и в астрологии. Наряду с «Альмагестом», где он описал геоцентрическую систему мира, и влиятельнейшим астрологическим «Четверокнижием», средневековому читателю Птолемей был известен благодаря «Стослову» — своеобразной выжимке из «Четверокнижия», — состоящему из ста коротких астрологических максим.

Сомнения в подлинности «Стослова» возникали неоднократно, однако лишь в самом конце XIX столетия немецкий исследователь Франц Болль доказал, что Птолемей не мог быть автором «Стослова». Ричард Леме же обнаружил автора арабского, а не греческого, как считалось ранее, оригинала — им был арабский астролог Ахмад ибн Юсуф ал-Мишри. Европейские средневековые и ренессансные авторы, разумеется, не знали о сложной судьбе трактата; для них «Стослов» оставался сочинением Птолемея.

В этом докладе будет показано, как, конструируя представление о существовании единой «астрологической традиции», ренессансные авторы приписывали «Стослов» к той или иной астрологической школе. Причины и социальная обусловленность столь разного прочтения одного и того же текста, личности и происхождение переводчиков и комментаторов, их круг чтения и общения — все эти вопросы будут в центре нашего внимания.