на главную
ПСТГУ
 
Регистрация
Забыли пароль?

Сведения об образовательной организации Во исполнение постановления Правительства РФ № 582 от 10 июля 2013 года, Приказа Федеральной службы по надзору в сфере образования и науки от 29 мая 2014 г. № 785

Профессор Успенский: Студенческая революция разрушила университетское образование на Западе
В сентябре Борис Андреевич Успенский принял участие в работе конференции "Русская церковная наука до 1917 года и ее наследие в наши дни", организованной ПСТГУ при финансовой поддержке грантового конкурса Православная инициатива". Корреспондент сайта взял интервью у Б.А. Успенского.

Биографическая справка

Борис Андреевич Успенский родился в Москве, окончил Московский университет по специальности «Романо-германская филология» (1960) и аспирантуру при МГУ по кафедре общего и сравнительно-исторического языкознания (1963). В 1972 г. защитил докторскую диссертацию по теме «Книжное произношение в России (Опыт исторического исследования)». Был профессором МГУ (1977—1992). Преподавал в должности приглашенного профессора в Венском университете (1988), Гарвардском университете (1990—1991), Грацском (1992) и Корнелльском университетах (1993). В 1992–1993 гг. был приглашен в Берлинский Институт высших научных исследований. С 1993 по 2009 г. был профессором Неаполитанского Восточного университета. В настоящее время — профессор НИУ ВШЭ.

Подробнее…



    Действительный член Европейской академии наук, иностранный член Австрийской и Норвежской академий и Польской академии знаний, почетный член Международного общества визуальной семиотики, Британского общества по изучению славянской культуры, член Международной ассоциации семиотических исследований, лундского Королевского общества гуманитарных исследований и Римского филологического общества. Doctor honoris causa Российского государственного гуманитарного университета, Белградского университета и Университета им. Константина Преславского (Болгария). Издал более 500 научных работ. Автор 20 книг, среди которых - "Поэтика композиции. Структура художественного текста и типология композиционной формы" (1970). "Филологические разыскания в области славянских древностей (Реликты язычества в восточнославянском культе Николая Мирликийского)" (1982), "Царь и патриарх: харизма власти в России (Византийская модель и ее русское переосмысление)" (1998), "Борис и Глеб: восприятие истории в Древней Руси" (2000), "Царь и император: Помазание на царство и семантика монарших титулов" (2000), "История русского литературного языка" (XI–XVII вв.)" (2002), "Крест и круг (Из истории христианской символики)" (2006), "Ego Loquens. Язык и коммуникационное пространство" (2012), "Гентский алтарь Яна ван Эйка: Композиция произведения (Божественная и человеческая перспектива)" (2013).

- Борис Андреевич расскажите, пожалуйста, что Вы думаете о рецепции дореволюционной церковной науки в наши дни.

- По-моему, самое главное, что произошло, – это то, что были переизданы многие замечательные достижения русской богословской науки. Немало сделано, но еще больше предстоит сделать. Совершенно необходимо переиздать описание синодальных рукописей Горского и Невоструева. Это же не только техническое описание - там и выдержки из этих бесценных рукописей, и комментарии к ним. Обязательно надо переиздать труды Дмитриевского, Муретова, Красносельцева, Чистовича, Смирнова, Браиловского, Прозоровского. Хорошо, что переиздали Голубинского, хорошо, что переиздали Макария – «Историю Русской Церкви». Хорошо, что переиздали Болотова, но работы еще непочатый край.

Русская богословская и русская филологическая наука, русская византинистика настолько были на подъеме до революции, что считалось, что в обозримом будущем русский язык станет международным языком науки, по крайней мере, в целом ряде гуманитарных областей. Таким же, каким был и немецкий: филологи должны были изучать немецкий язык. Точно так же филологи, по крайней мере, филологи-византинисты и специалисты по библеистике признавали необходимым изучать русский язык. Так бы оно и случилось, если бы не катастрофа войны, революции и последующей советской власти. Сделано было невероятно много.

Можно, например, говорить о библеистике. Мне пришлось сегодня в докладе на Вашей конференции анализировать разные варианты славянской Библии, представленные в рукописях XIV-XVI вв. Большинство этих вариантов было сведено профессором Александром Васильевичем Михайловым. Он издал четыре тома сводного текста русского Пятикнижия по всем спискам до Геннадиевской Библии. Это колоссальная работа. Михайлов по многу раз все перепроверял по рукописям и достиг скрупулезной точности; он сам пишет о том, что более точного издания сделать невозможно. И это верно, это очень точное издание. Его надо переиздать - как репринт, конечно. Вообще старые работы лучше переиздавать репринтно, а не набирать их заново — это избавит от недоразумений. И масса книг осталась не переиздана. Помимо книг надо бы издавать сборники статей тех или иных авторов, которые публиковались в разного рода повременных изданиях. Положено только начало большой работы.

- Насколько, как Вам кажется, тут открывается поле деятельности для сотрудничества между традициями академической науки, которые в советское время всё-таки не прерывались, и церковной науки, которая только сейчас делает первые шаги после почти полного уничтожения?

- Разумеется, тут открывается широкое поле деятельности. Ведь это все имеет отношение и к филологии, и к истории, и к богословию. Мне кажется, это совершенно необходимо как для светской науки, так и для церковной, и вообще тут не должно быть большой разницы.

- Еще в советское время вы занимались не только отвлеченными филологическими материями, но и изучали явления, так или иначе связанные с православной церковной культурой, отчасти богословские проблемы обрядового характера. Расскажите, пожалуйста, как Вы к этому пришли?


- Видите ли, я окончил Университет по кафедре общего исторического языкознания. Меня это всегда интересовало, я и сейчас читаю лекции по общему языкознанию. Занимаясь общим языкознанием, естественно было заинтересоваться и семиотикой. Потому что семиотика - это еще более общее языкознание; это, так сказать, «общее общее языкознание», языкознание предельной общности. Вы, конечно, слышали о тартусско- московском семиотическом кружке, большинство участников которого были москвичи, но центром был Тарту, где работал Юрий Михайлович Лотман, мой покойный друг. Меня тогда очень заинтересовала семиотика иконы, язык иконописи. Своим интересом к иконам я обязан еще одному моему покойному другу - Льву Федоровичу Жегину; это был замечательный художник, и вместе с тем он всю жизнь занимался обратной перспективой в иконе. Он был знаком с отцом Павлом Флоренским, работу которого "Обратная перспектива" мне удалось опубликовать в Тарту в 1967 г. (это была первая публикация его работ после сорокалетнего молчания). Отец Павел знал и одобрял работу Льва Федоровича.

Итак, я увлекся изучением иконы. Мне казалось необходимым понять, как функционировала икона в её естественном состоянии. Икона ведь не была рассчитана на электрическое освещение - она освещалась свечами; огонь свечей колебался, и лики каждый раз выглядели по-новому; во время службы иногда свечи зажигались, затем тушились, и это все отражалось на восприятии иконы. Так я попал к старообрядцам-беспоповцам (федосеевцам) при Преображенском кладбище. Жена Льва Федоровича Жегина происходила из старообрядческой замоскворецкой семьи купцов Зоновых, она меня туда и привела.

Тогда это было совсем закрытое общество, все друг друга знали, поэтому было сразу видно, что я чужак. Потом ко мне привыкли. Там вообще не было электрического освещения, то есть оно было только в подсобных помещениях, но в храме, где было богослужение, они не хотели его иметь. Одетая в черное монахиня в определенное время поднималась по лестнице к иконостасу, и постепенно освещалась одна икона за другой, а потом так же постепенно она гасила свечи… Замечательная служба!

Будучи филологом, я сразу обратил внимание на некоторые особенности произношения при церковном чтении и пении. Сначала я подумал, что все эти люди из какой-то одной деревни или области и представляют какой-то особый диалект, но потом мне пришло в голову, что это не так. И эта моя догадка оказалось верной: это было особое литургическое произношение, церковное – то, которое применялось при чтении церковных книг. Осознав, что это совершенно не известно, я стал этим заниматься. Это меня очень увлекло и стало в дальнейшем темой моей докторской диссертации - она так и называется «Книжное произношение в России». В каких-то своих чертах это произношение восходит к первым векам христианства на Руси. В целом это очень древнее произношение, которое, как мне удалось доказать, в свое время было повсеместно принято на территории Московской Руси, но сохранилось лишь в некоторых старообрядческих общинах.

Не так давно я зашел в церковь единоверцев - Николы на Студенцах - и неожиданно услышал описанное мною произношение. Это, несомненно, новое для единоверцев, а не унаследованное явление, продукт исторической реставрации. Ведь единоверцы — это бывшие старообрядцы-поповцы, которые в свое время перешли в господствующую церковь, священников им поставляет Московская патриархия - священников-новообрядцев. В советское время они объединились с другими новообрядцами, сейчас они восстанавливают свою самобытность. У единоверцев никогда раньше не было этого произношения; то ли они узнали о нем из моих книг, то ли нашли какого-то беспоповского наставника.

После защиты докторской диссертации меня пригласили читать лекции по истории литературного языка на филологическом факультете МГУ. История литературного языка до XVIII в. - это история церковнославянского языка, но церковнославянского языка особой русской редакции. Естественно, что мне приходилось изучать тот культурный и религиозный фон, на котором использовался церковнославянский язык. Этот язык я называл церковнославянским в отличие от многих моих коллег, которые пытались избежать всего, что ассоциировалось с Церковью. Я был обвинен в том, что сейчас так превозносится.

- Поясните, пожалуйста, для наших читателей: то есть в советское время сложилась ситуация, когда церковнославянский язык называли старославянским?


- В советское время церковнославянский в лучшем случае называли книжнославянским, а вообще обычно пытались говорить о литературном языке Древней Руси, противопоставленном церковнославянскому, отталкивающемся от него. Старославянский - это начальная, исходная стадия церковнославянского языка. Существует общее понятие церковнославянского языка. Церковнославянский язык - это, прежде всего, язык Церкви, хотя на нем могут быть написаны не только церковные тексты, он имеет локальные разновидности (редакции) и, при всей его консервативности, эволюционирует со временем. Церковнославянский язык и сейчас используется в нашей Церкви: на нем пишут новые тексты - молитвы новым святым, например.

Вместе с тем, существует несколько текстов, которые признаются исходными, старославянскими. Их отличает, прежде всего, отсутствие русизмов, потому что известно, что церковнославянский был создан не на Руси, а у южных славян. Эти тексты древние, хотя и не самые древние - Остромирово Евангелие, один из самых древних славянских памятников, не входит в этот канон старославянских текстов, потому что там есть русизмы. Если есть русизмы, значит, это уже не старославянский, а церковнославянский памятник. Это чисто условная терминология; под старославянским понимается исходный, первоначальный церковнославянский язык, постулируемый филологами. В дальнейшем он получает развитие в разных странах. Есть сербский церковнославянский, русский церковнославянский язык и т. д.

Я изучал историю русского церковнославянского языка: как церковнославянский язык употреблялся на Руси. Это вызывало нарекания, и у меня были довольно большие неприятности. Впрочем, что значит «большие»? Я не думаю, что это могло кончиться арестом, а вот увольнением вполне могло кончиться. Я оказался persona non grata: на меня нельзя было ссылаться, в Московский Университет, профессором которого я был, поступали депеши и звонки из отдела науки ЦК КПСС, меня не публиковали (я публиковался за границей), моих учеников принуждали подписывать письма против меня. Я не был членом партии, поэтому особенно доставалось не мне, а моим партийным коллегам (проф. К.В. Горшковой, проф. Г.А. Хабургаеву), которые меня очень поддерживали. По моему поводу было устроено заседание парткома МГУ (партком МГУ по рангу был равен районному парткому Москвы), и меня обвинили в идеализме; я до сих пор горжусь этим обвинением. Не знаю, чем это могло бы кончиться. Образно скажу: на меня катилась большая бочка, но корабль, по которому она катилась, опрокинулся еще раньше, вместе с этой бочкой, и она до меня не докатилась...

- Переносить житейские неприятности Вам помогал только научный интерес или также личная вера?


- Трудно сказать. Честное занятие наукой само по себе предполагает нравственную позицию.

- Вот сейчас появилось новомодное противопоставление - оно было нормой, как я понимаю, для советских времен - противопоставление веры и науки. Как Вы к этому относитесь? Можно ли их противопоставлять?


- Мне кажется, можно, потому что вера и наука имеют разные области.

- Но исключают они друг друга или нет?

- Конечно, они пересекаются. Есть старый учебник для семинарий, дореволюционный, в нем дается определение богословия: богословие - это научное доказательство уже известной истины. Хорошее определение, но это очевидным образом не то, чем занимается наука: наука в принципе не занимается уже известной истиной. В то же время существуют филология, история, история культуры, и все это связано с богословием. Можно ли представить себе истории Церкви, которая не была бы тем или иным образом связана с богословием (особенно, если иметь в виду всю совокупность богословских представлений: не то, как принято думать сейчас, а то, как люди думали в тот или иной исторический период)? Мне кажется, все это связано; другое дело, что науку и религию принято противопоставлять как взаимно исключающие понятия. Я встречал много священников, которые выступают против науки, потому что они считают, что это ложные знания. Я встречал ученых, которые выступают против веры. Это разные вещи, ведь можно сказать «я верю в Бога» или «я не верю в Бога», но никто же не говорит «я верю, что дважды два - четыре», это другое знание, мы не говорим так.

- Я знаю, что вы далеки от проблем школьного образования, занимаетесь серьезной университетской наукой, однако введение школьного курса Основы религиозных культур и светской этики вызвало дискуссию во всем российском обществе. Как Вы считаете, это все-таки вероучительный предмет или можно преподавать именно религиозную культуру?


- Я считаю, что это политизированный предмет, и в сегодняшнем обществе лучше эту тему не трогать. Любая идея, которая становится идеей бюрократической, превращается в свою противоположность.

- А если человек выбирает в рамках курса модули – основы культур мировых религий, имеет смысл этот курс?


- Да, имеет. Потому что он должен знать, кто такой Будда, кто такой Конфуций, что это такое. Это входит в общее образование и должно входить. Любой человек должен это знать.

- Родители детей могут выбрать не основы мировых религиозных культур, а основы православия.


- Это другого типа знания, это учит этике, а этике учат примером, а не школьной указкой. Это гораздо более сложная материя.

- Как Вам кажется, советский опыт внедрения идеологии в школы по-прежнему играет свою отрицательную роль во всей нашей системе?


- Так он и продолжается. То, о чем Вы говорите, это именно советский метод внедрения идеологии в школы, только другой идеологии, а люди могут быть те же самые, что и были; так, много нынешних религиозных деятелей - это бывшие партийные деятели.

- Можете ли Вы дать оптимистический прогноз именно в свете того, что мы сегодня обсуждали: школьного и университетского образования и науки. Насколько возможно его развитие, когда в нем заинтересованы разные слои общества - как верующие, так и неверующие?

- Мне кажется, когда наукой занимаются верующие и неверующие - вообще разные люди, разной национальности, разной культуры - это очень положительное явление, это то, что движет человечество, а когда все сводится к одному знаменателю, то это может стать тормозом для других людей, которые находятся на других позициях. Нельзя, чтобы идея стала идеологией; это, прежде всего, преступление против самой идеи.

Что же касается школы и университета, мне кажется, что положение сейчас очень плохое. Все, что делается сверху в этой области, — чудовищно. Чудовищным является введение ЕГЭ, мне кажется, что это преступление по отношению к детям. Это такого же рода эксперимент, как и те, что проводились в начале советской власти, когда вообще отменяли образование, вводили трудовое обучение и т. п. Это преступление, иного слова у меня нет.

Несколько лет назад слушатели «Эха Москвы» обсуждали, какой министр самый плохой. Это был интересный конкурс, потому что тут большая конкуренция: очень много кандидатов на самого плохого. Многие думали, что самым плохим министром окажется Нургалиев, помните такого? У него действительно были большие шансы выиграть этот конкурс. Тем не менее, слушатели "Эха Москвы" выбрали Фурсенко, потому что большего зла, чем Фурсенко, по их мнению, не сделал никто. А сейчас Ливанов продолжает - с большим успехом.

Университеты, к сожалению, тоже в очень плохом состоянии. У нас было вполне приличное университетское образование. Я окончил Московский университет и должен сказать, что у меня был комплекс неполноценности, потому что я учился внутри Берлинской стены и думал, что я многого не знаю. Потом меня пригласили преподавать в Гарвард. К моему удивлению, оказалось, что я по своей подготовке, в общем, не так уж уступаю своим американским коллегам. Мне много пришлось преподавать в западных университетах. Это очень средний уровень по сравнению с тем, к чему я привык, да и американский университет – это средний уровень. А сейчас, мы, с нашей склонностью имитировать, принимаем их нормы и пытаемся устроить себе нечто подобное. Это само по себе неправильно: когда мы что-то имитируем, мы принимаем образцы вне той культурной модели, вне той культурной среды, где они выросли.

Посмотрите на американские университеты, в американском университете есть студенты и аспиранты. Студенты сопоставимы с нашими школьниками-старшеклассниками: это люди, которые что-то изучают, но не специализируются ни на чем. Они могут выбрать биологию, или китайский язык, или еще что-то. Кроме того, есть аспиранты, которые на чем-то специализируются. Аспиранты похожи на наших университетских студентов, а не на наших аспирантов: наши аспиранты были гораздо свободнее и гораздо более творчески ориентированы. Мы хотим копировать американскую систему, но в Америке она как-то работает, потому что там совершенно другая среда, там все другое, другая система школьной подготовки.

Я около 20 лет преподавал в итальянском университете, вначале это был неплохой университет, по итальянским нормам - один из лучших. Потом Италия вступила в Евросоюз. Внутри союза стали вводиться единые критерии, Болонская система, уровень образования сразу снизился, потому что когда принимаются единые нормы, то всегда равняются по низшей планке. Ухудшились немецкие университеты, ухудшились итальянские университеты.

Я много лет преподавал заграницей и много лет преподавал в Москве, я был профессором МГУ. Находясь заграницей и находясь в Москве, я регулярно задавал своим коллегам один и тот же вопрос: какую цель Вы ставите в преподавании? На этот вопрос, как правило, я получал разные ответы заграницей и в России. Стереотипный ответ университетского преподавателя заграницей: основная цель преподавания – научить студента. Стереотипный ответ здесь: основная цель преподавания – заинтересовать студента. Это принципиально разные подходы. Здесь университеты были креативные, главным было не научить - научиться человек может сам по книгам, а заинтересовать: если человеку не интересно, он может читать книги и ничего в них не найти. Вот такая была разница.

В русских университетах по понятным причинам не было того, что было на Западе во второй половине ХХ в., - студенческой революции. При советском режиме, разумеется, не могло быть студенческой революции, как и не могло быть вообще открытого выражения свободы мнений. Студенческая революция разрушила университетское образование на Западе. Это разрушение не коснулось тогда университетов русских, а сейчас оно нас коснулось, оно дошло до нас.

- Где все-таки нужно искать точку опоры для собственной академической традиции - в советской науке или дореволюционной?


- Мы должны отказаться, мне кажется, от того, что нам надо ориентироваться на себя или на Запад. Мы должны ориентироваться на хорошее и отказываться от плохого. Нас все время бросает то в жар, то в холод: то мы хотим ориентироваться на Запад и отказываться от своего, то мы хотим ориентироваться на свое и отказываться от Запада – и то и другое неправильно. Мы должны ориентироваться на хорошее и отказываться от плохого. Это настолько простая истина, что она кажется тривиальной.


Диакон Стахий Колотвин