на главную
Православный Свято-Тихоновский университет
Свидетельство о Государственной аккредитации
 
Регистрация
Забыли пароль?

Научная жизнь

"Поэзия, создаваемая детьми: поиск образа красоты" (АУДИО)

Доклад Константина Сергеевича Рубинского, поэта, драматурга, члена Союза писателей России, руководителя литературной студии физико-математического лицея № 31 (г. Челябинск) на Международной конференции "Судьбы прекрасного", прошедшей в Свято-Тихоновском университете в апреле 2012 г.

Отчего ребёнок начинает сам сочинять стихи, рассказы или сказки? Из жажды самовыражения? Желания обрадовать маму или поздравить в стихотворной форме дедушку? Бывает. Из-за того, что на языке неожиданно что-то срифмовалось, зажурчали неведомые созвучия? О, это куда интереснее. Или — уже в отрочестве — тяга к сочинительству происходит из-за трудного, порою даже мучительного поиска идеалов, гармонии в этом далеко не идеальном и не гармоничном мире? «Красоты вокруг меня мало, значит, надо создать», — сказала одна девочка, занося карандаш над бумагой. За этим дети и приходят на занятия литературной студии — факультатива на базе челябинского физико-математического лицея. Удивительно? Считается, что у физиков и математиков работает совсем другое, «нетворческое», научно-рациональное полушарие мозга. А вот — поди ж ты. Красоты и совершенства одних только алгебраических формул всё же не хватает.

Сложность в том, что «красота» многими начинающими работать со словом детьми понимается легковесно, поверхностно; «красóты» в их стихотворных опытах точнее было бы назвать «красивостями», а то и «красивенькостями». Первые пробы неизменно сопряжены с набором устойчивых штампов, мы все их знаем: вечер-свечи, розы-грёзы-звёзды, бокал, белый рояль, луна в окне, хрустальная слеза по щеке и прочие слащавые прелести, будто вытянутые из худших образцов салонных романсов или, напротив, вульгарной «попсы». Здесь — налицо понимание красоты по первой сигнальной системе, и пройти эту первую ступень, конечно, надо. Но очевидно, что у более искушённого человека, читающего подобное, в уме сами собой всплывают хрестоматийные строки Николая Заболоцкого: «Так что есть красота?»… — «Сосуд она, в котором пустота, или огонь, мерцающий в сосуде?»

Этот мерцающий огонь мы и стараемся открыть с ребятами — считаю это главной своей задачей. Понятно, что дети, посещающие студию, в большинстве своём не станут ни поэтами, ни даже профессиональными литераторами — однако большинство из них, смею надеяться, вырастет людьми, тонко чувствующими прекрасное. И если говорить о чувстве прекрасного в контексте религиозных задач, христианских интонаций, то повторюсь, искать сегодня в мире образы красоты, особенно для поэзии, следует совсем не в изысканных, гламурных и утешительно закруглённых вещах, похожих на причёски эстрадных певцов, а совсем наоборот. Я поговорю сегодня только об одном аспекте поиска красоты — и о той стороне, в которой, может быть, её ищут меньше всего.

* * *

Вспомним античное понимание красоты, связанное с совершенством Универсума, и формулой «что красиво, в том есть Бог» (или, если угодно, наоборот). Это идеалистическая модель восприятия прекрасного, как воплощения божества в конкретных вещах или явлениях. Наряду с этой моделью существует так называемая субъективистская, утверждающая, что прекрасное не есть объективное, а источником прекрасного выступает сам индивид, избирательное сознание созерцающего. Рискну сказать, что в нашем случае две этих модели не только не противоречат друг другу, но выступают в своеобразном тандеме.

У поэта Райнера Марии Рильке есть чудесный рассказ «Как однажды напёрстку довелось быть Господом Богом». Семеро детей, понаблюдав за взрослыми, пришли к выводу, что «взрослые о Боге перестали заботиться» и решили позаботиться о Нём самостоятельно. Странная эта идея заключалась в том, что дети в течение недели возложили на себя обязанность носить с собой и тщательно хранить Господа Бога: каждый по одному дню, чтобы «всегда точно знать, где же Он». В качестве Господа Бога был избран обычный напёрсток, ибо «любая вещь может быть Господом Богом, нужно только ей об этом сказать». Тот, кто носил Господа Бога, отличался от других детей, ибо «держал осанку, выступал торжественно, с праздничным выражением лица». Ближе к финалу напёрсток был потерян маленькой Марией, она стала искать его на лужайке в высокой траве, и когда случайные люди её спрашивали, что она ищет, Мария, плача, но всё же бодро и упрямо отвечала: «Я ищу Бога». Не буду пересказывать эту чудесную и мудро-наивную притчу полностью — нас в ней больше всего интересует следующее замечание: дети перестали замечать в напёрстке напёрсток, его «напёрсточность виделась теперь лишь скромным одеянием его подлинного существа». В этом-то, думается, и кроется простой секрет, сформулированный, кстати, чуть раньше другим европейским поэтом и писателем, Новалисом: «Того, кого любишь, находишь повсюду».

Разглядеть Бога в простом напёрстке, увидеть высшую идею или идеал в незначительном, ничтожном — странно, парадоксально? Как сказал тот же Рильке: «Безобразное — это прекрасное, которое не уместилось пока в нашей душе». Какая чудная мысль — нова ли она? Конечно, нет. Андерсеновская Герда, найдя своего Кая злым, надменным и безразличным, играющим ледяными бирюльками во владениях Снежной королевы, ни на секунду не перестает видеть в нём любимого, доброго брата. А вот Мальчик-звезда из сказки Уайльда не разглядел в грязной оборванной нищенке своей королевы-матери и поглумился над нею, за что и был на некоторое время наказан. Сколько еще сюжетов, где в чудовище надо разглядеть принца, существует в мировой литературе? Огромное количество. Конечно, есть очевидная красота, для её определения не нужно прилагать усилий, она сама просится в глаза, любить её легко (хотя, бывает, быстро наскучивает). Но есть красота внутренняя, потаённая, и чтобы увидеть «огонь мерцающий», нужен особый взгляд — милосердный, доброжелательный, вдумчивый — и при этом слегка наивный. Как писал Лев Озеров:

Серости на белом свете нет.
Серость — это ваше нерадение,
Невнимание, усталость лет,
Ваше настроение осеннее.

Где для вас невнятное пятно,—
Для меня цветут долины маково.
Все едино, но не все одно,
Все едино, но не одинаково.


Недавно ушедшая от нас поэтесса Татьяна Бек, с которой мне посчастливилось совместно вести литературные семинары, рекомендовала начинающим поэтам брать в стихотворения нарочито «непоэтичные» предметы. Под влиянием этого совета я давал своим ученикам такой набор образов для стихотворения: вольфрам, подошва, побелка, мюсли, пижама, обгоревшая спичка. Не правда ли, используя эти составляющие, сложно написать серьёзную и глубокую вещь, не скатившись в бытовой юмор и иронию с одной стороны, и не уйдя в простое «каталогизирование повседневности», бытовухи – с другой? Трудно разглядеть в более чем земных предметах величие и красоту, особенно с точки зрения любителей «роз и звёзд». Однако, как писала сама Бек:

Вечно манили меня задворки
И позабытые богом свалки…
Не каравай, а сухие корки.
Не журавли, а дрянные галки.

Улицы те, которые кривы,
Рощицы те, которые редки,
Лица, которые некрасивы,
И колченогие табуретки.

Я красотой наделю пристрастно
Всякие несовершенства эти...
То, что наверняка прекрасно,
И без меня проживет на свете!


То, что несовершенно и некрасиво, нуждается в пристальном и вдвойне любящем взгляде. В одном зарубежном фильме на ветру «танцует» обычный полиэтиленовый пакет, а юноша, наблюдающий за этим, завороженно говорит: «Если долго вглядываться в подобное, можно увидеть Бога». Конечно, по-своему прекрасен здесь и сам вглядывающийся: он почти дословно повторяет идеалистическую модель античного понимания красоты, но наряду с этим именно его субъективизм наделяет предмет теми поэтичными внутренними чертами, которых, может быть (о ужас!), на самом деле даже и не существует. Прекрасная предвзятость придаёт рассматриваемому явлению или предмету своеобразное «сияние божественности», одухотворяющее плоть даже мусорного полиэтилена или колченогой табуретки (говоря словами уральского поэта Виталия Кальпиди, с помощью поэзии мы прозреваем, как «духа серебро торжественно пылает в тисках несеребра»).

Мы знаем, как легко любить (особенно маленьким детям) своих ближайших родственников, даже если последние имеют серьёзные физические, а то и нравственные недостатки. Дети «по умолчанию» видят в близких это «сияние божественности». Рискну утверждать, что для пишущего человека мир должен стать таким ближайшим родственником, который нуждается не в брезгливой иронии и обличении (обвинить легче всего), а в оправдании и чуткости. Когда известного уральского поэта Бориса Рыжего спросили, в чём, на его взгляд, состоит сущность поэзии, он ответил:

«Думаю, поэт должен выступать адвокатом, но никак не прокурором по отношению к жизни… Мне кажется, я оправдываю, многое оправдываю. Мне хотелось, когда я писал стихи, оправдать жизнь».

* * *

Вот знаменитая сентенция Бориса Пастернака: «Поэзия останется всегда той, превыше всяких Альп прославленной высотой, которая валяется в траве, под ногами, так что надо только нагнуться, чтобы увидеть её и подобрать с земли…». (Не правда ли, мысль Пастернака пересекается с рассказом о потерянном напёрстке, который жизненно важно найти в траве?) С этой установки мы часто начинаем занятия литературной студии. Многим лень нагибаться. Многие не признают счастливых мелочей, стружек и сора (из которого, как известно, «растут стихи»), потому что последние якобы не заслуживают поэтического внимания. Кроме того, у подростков стихи чаще всего полны пессимистических нот (эту стадию тоже надо пройти), а пессимизм близорук в отношении мелочей — как говорит поэт Александр Кушнер, «трагическое миросозерцание высокомерно».

У молодой поэтессы Ксении Букши есть стихотворение, углубляющее пастернаковскую метафору. Вспомним, что есть прекрасные яблоки, зреющие на ветках, а есть паданцы, которые упали и сгнили на земле раньше времени.

ТРУДНО

Трудно любить зелёных и кислых,
которые лежат под ногами ровным слоем.
Трудно любить незрелое и гнилое.

Диких и паршивых бьёт земля слишком рано.
Так и не вызревают. Много чести.
Слишком вас двести у яблони-мамы.

Недоплоды стучат кулачками по крыше.
Всплывают в колодце. Но, какой червь ни гложет,
дух у них яблочный и даже выше,
и цвели они о том же.
Трудно любить их, даже солнце не может,
только мы можем.


Не правда ли, здесь вспоминается знаменитая пушкинская «милость к падшим» или старая русская пословица, в своё время процитированная и Достоевским, и Гоголем: «Полюбите нас чёрненькими, а беленькими нас всякий полюбит». Очень важен момент, что и у «недоплодов» был свой период высоты, вызревания, свой миг счастья. Может быть, куда более сильного счастья, ибо оно ярче оттенено их незавидным, внешне неприглядным жребием.

Очень показательно в этом смысле стихотворение «Осёл» английского писателя и богослова Гилберта Честертона. Оно написано от лица этого животного. В начале осёл представлен, как воплощение нелепейшего уродства. И только в последних строках показан его «высший миг», озаряющий существование оправданностью, красотой и соотнесённостью с божественным началом:

Парили рыбы в вышине,
На дубе зрел ранет,
Когда при огненной Луне
Явился я на свет:

С ужасным голосом, с моей
Ушастою башкой —
Насмешка беса надо всей
Скотиной трудовой;

Каприз неведомых владык,
Их воли злой печать, —
Гоняйте, бейте, я привык,
Мне есть о чем молчать.

О дурачье! Мой лучший миг
Отнять вы не смогли:
Я помню стоголосый крик
И ветви пальм в пыли.


Речь, как мы понимаем, идёт о въезде Христа на ослике в Иерусалим.

Чувство осенённости божественным началом порою может уберечь нашего внешне некрасивого персонажа от такой опасной вещи, как расправа с самим собой, если, конечно, речь идёт о человеке. Ведь самый последний «паданец» — тоже задумка свыше, и, будучи ничтожным и неприглядным, он носит в себе часть мудрого и неисповедимого замысла. Вот стихотворение, написанное моей четырнадцатилетней ученицей Ольгой Алтуховой:

Разбираю антресоли. Свалка:
Пять коробок детского старья.
И пора их выбросить, да жалко,
Потому что это тоже я.
Груды кукол, старые задачи,
Мухи, сдохшие от пыльноты…
Мне себя бы выкинуть впридачу,
Но ведь знаешь – это тоже Ты.


Старьё с антресолей драгоценно, ибо является частью жизни — а именно, прошлого героини стихотворения; но и сама героиня, носящая еретическую и опасную мысль «выкинуть себя», не в силах это сделать, потому что ощущает себя частью жизни Того, чьё имя и местоимение пишутся с прописной буквы.

* * *

Остановимся на основных приёмах и методах, которые позволят детям учиться находить красоту в некрасивом, высокое — в непритязательном. Я расскажу о трёх творческих ступеньках на пути к этому.

1) НАПИСАНИЕ ОДЫ — поиск красоты и важности того, что кажется невзрачным и ненужным;

2) РАБОТА С «ВОЗВЫШАЮЩЕЙ МЕТАФОРОЙ» — одухотворение того, что кажется неживым;

3) ПРИЁМ «ОСТРАНЕНИЯ» — внезапность, непривычность того, что кажется каждодневным.

1. Написание оды.

Как известно, этот хвалебный жанр претерпел значительные исторические метаморфозы. Если классическая ода — это превозношение вещей воистину возвышенных, «благородных» и значительных (самодержцев, батальные подвиги, звёздное небо), то оды, датируемые последним столетием, могут с той же патетикой воспевать обычный бублик (Александр Введенский), пешехода, идущего по улице (Марина Цветаева), или даже… близорукость (Марина Бородицкая). Примерно такое же задание даётся и детям — «высоким штилем», с пафосом и — желательно — неподдельной любовью написать восхваления каждодневным предметам. Таким, как зубная щётка, пуговица или таблетка от кашля.

Конечно, это упражнение часто выполняется на грани шутки и иронии, но, как правило, оно позволяет ребёнку возвысить повседневный и привычный образ в собственных глазах и в глазах читателя:

Хвала тебе, горячая глазунья!
Своё предназначение верши!
Печёт тебя сковорода-колдунья,
Как запах твой целебен для души!

Ты к нам приходишь с утренней мигренью
И пробуждаешь зверский аппетит.
Ты – папино прекрасное творенье,
Твой аромат сквозь вечность пусть летит!

(Ростислав Ярцев, 13 лет).


2. Работа с «возвышающей метафорой».

Метафора – сравнение предметов на основе их схожести по какому-либо признаку, но насколько разным по характеру может быть это сравнение! Например, если мы сравниваем ОБЛАКО с комом ВАТЫ, это метафора нисходящая, — облако будто опускается на землю, его можно потрогать рукой. Но если сравнить ОГОНЬ с ЦВЕТКОМ, это восходящая или возвышающая метафора, потому что огонь – неживой (хоть поэту в это и трудно поверить), а цветок — живой, рождается ощущение жизни, метафора в данном случае словно проводит своеобразную эволюцию из неорганического в органическое. Если мы говорим, что капли СОЗРЕЛИ на ветвях, капли тоже начинают жить. Если мы, сообразуясь с Ломоносовым, утверждаем, что ветры не веют, но БУНТУЮТ – мы в этот момент одухотворяем их. Стоит назвать голову оленя с раскидистыми ногами КРЫЛАТОЙ, как это сделала Новелла Матвеева, — и в обычном животном появляется удивительное «ангелоподобие».

3. Приём «остранения».

Термин придуман литературоведом Виктором Шкловским. Его легко спутать со словом «отстранение», но в отличие от последнего, он происходит от словосочетания «сделать странным», «остраннить». «Прием остранения, — говорит Шкловский, — состоит в том, чтобы не называть вещь ее обычным именем, а описывать ее как в первый раз виденную, а случай — как в первый раз происшедший».

Я прошу ребят представить, что они — дикари из джунглей Амазонки, приехавшие на Урал и в первый раз увидевшие падающий снег. Какие они найдут слова, образы, сравнения, чтобы описать это чудесное для них явление? Как об этом расскажут потом своим собратьям-дикарям? Когда привычное и даже намозолившее нам глаз подаётся как удивительное, непонятное, неожиданное — оно этой странностью возвеличивается, приобретает некую царственную загадочность. «На четырёх ногах большое существо, идёт мыча в туманное селение» — не сразу угадаешь в этом существе, описанном Заболоцким, обычного быка…

И ракурс здесь тоже имеет значение. Вот поэтическая макросъемка на очень крупном плане. Автор — один из моих учеников, а ныне заметный молодой поэт Лев Оборин.

Астероидами исчирканные бока,
Сетка трещин во льду, ожидающая рыбака.
Это не спутник Европа, умерь космический пыл.
Это китайская груша, я под краном ее помыл.

Это лежат апельсины в атмосферной своей кожуре.
Зеленые виноградины тянутся к черной дыре.
В эту дыру, вращаясь, утекает вода.
Я не пущу виноградин туда.


Разве можно представить, особенно в самом начале, что герой находится не в открытом космосе, а просто стоит у раковины, и наблюдает, как моются обычные фрукты под обычной водой?..

* * *

Подытоживая сказанное, вспомним термин Осипа Мандельштама: «радость узнавания». Эта радость является в стихотворении едва ли не самым важным для читателя. И вправду, лучшие стихи – те, в которых мы увидели и узнали себя, свои чувства, обычные и привычные предметы и пейзажи – но в непривычных ракурсах и с непривычной глубиной вглядывания в них.

Поэзия одушевляет, говоря словами Ходасевича, самые «грубые ремесла», делает прекрасной и наполненной внутренним светом и смыслом любую малость. Такова её преображающая сила.

И в этом контексте — не каждый ли поэт, занимающийся преображением нашего не вполне притязательного мира, в чём-то христианин? Ибо, как известно, христианский взгляд проницает и в самом падшем осмысленно-божественную суть. Видит творение, каким оно было изначально задумано Творцом, видит в нём любовь и свет Творца. Да и сам Спаситель прозревал в людях их изначальную природу, ту, которая была до изгнания из рая — и возвращал людей к ней.

«Красоты вокруг меня мало, значит, надо создать», — повторю слова своей ученицы, произнесённые над чистым листком бумаги. Перефразируя Роберта Пена Уоррена, сказавшего «ты должен сделать добро из зла, потому что его больше не из чего делать», я пожелаю девочке проницать красоту в некрасоте, потому что иногда её не в чем больше проницать. Занятие это трудное и неблагодарное, но тайный мерцающий огонь, который скрывают привычные оболочки реальности, жаждет, чтобы его разглядели и обрели. И пронзительный взгляд ребёнка, как ни парадоксально, зачастую видит этот огонь куда зорче.

Я закончу стихотворением этой девочки. Её зовут Надя Самоликова, и она написала его в 14 лет.

Вдруг выглянуть в окно – и не узнать свой город:
Январская метель пушистая, как шаль.
И в свете фонаря, окна и светофора –
Косматая земля, невидимый асфальт.
И замирает ночь о нарождённом годе,
И движется одно без музыки и слов:
Бесшумный снегопад – так Бог на землю сходит
Под онемевший хор деревьев и домов.

26 апреля 2012 г.

Разместить ссылку на материал

HTML код для сайта или блога
27 сентября 2016 г.
Добровольческий корпус ПСТГУ: В международный день глухих студенты провели субботник в Сергиево-Посадском детском доме для слепоглухих
23 сентября 2016 г.
Поездка первокурсников Отделения социально-молодежной работы в Иоанно-Богословский монастырь
21 сентября 2016 г.
Паломничество филологов-первокурсников к преподобному Сергию
19 сентября 2016 г.
Исторический факультет совершил миссионерскую поездку в Удмуртскую митрополию
18 сентября 2016 г.
Первый раз в первый класс…или первый день студента
14 сентября 2016 г.
Преподаватели ФСН ПСТГУ приняли участие в 3-м Форуме Международной социологической ассоциации (ISA) в Вене
14 сентября 2016 г.
В Летней школе разговорного санскрита в Гейдельберге принял участие доцент филологического факультета А.Е. Маньков
10 сентября 2016 г.
"Не бойтесь быть незнающими", - советуют первокурсникам студенты старших курсов
05 сентября 2016 г.
Состоялось ориентирование для первокурсников «Мой ПСТГУ»
01 июля 2016 г.
Душеполезная традиция