Представляем вашему вниманию вторую часть интервью с О.Н. Скляровым, в которой он рассказывает о своем опыте работы со студентами филологического факультета ПСТГУ и предостерегает их от двух опасных крайностей: боязни анализа и пренебрежения к литературоведению.

Олег Николаевич Скляров – кандидат филологических наук, доцент кафедры истории и теории литературы ПСТГУ, лауреат московского конкурса «Учитель года – 1999», докторант кафедры теории литературы МГУ им. Ломоносова.

Профессионально О.Н. Скляров находится как бы на пересечении трех областей деятельности - школьного учительства, вузовского преподавания и академического литературоведения. У Олега Николаевича более чем 20-летний педагогический стаж. С 2004 года он работает на филологическом факультете ПСТГУ и преподает литературу в Традиционной гимназии (ныне – Православная Свято-Петровская школа). Среди читаемых Олегом Николаевичем учебных курсов значатся «Введение в литературоведение», «Стиховедение», «Интерпретация художественного текста», «Современный литературный процесс».

Читать первую часть.

- Олег Николаевич, с какими проблемами Вы сталкиваетесь в работе со студентами?

- Вы знаете, так сложилось, что я больше всего работаю с первокурсниками. Должен сказать, что контингент поступающих на филологический факультет весьма неоднороден. Некоторым литературоведение представляется какой-то областью лирических отвлеченностей, расплывчатых мечтаний обо всем и ни о чем, почти блажью.

- И как Вы поступаете в этой ситуации?

- Опять же стараемся дать почувствовать – причем практически, – что наука о литературе – вовсе не «цветной туман», а достаточно стройная система знания со своими строгими законами, с мощным и разветвленным методологическим аппаратом. Кстати, такие вот скептически настроенные по отношению к литературе студенты чаще всего бывают среди тех, кто мотивирован исключительно на изучение лингвистики. Подчас они просто не понимают, что филолог, лишенный чувствительности и вкуса к художественной словесности, всегда профессионально сомнителен. Во всяком случае это некий досадный перекос.

- А в сторону литературоведения перекос случается?

- Да, есть и такие, кто приходит с эйфорической уверенностью, что литература – это их стихия, их конек, но при этом не совсем адекватно представляют себе истинный смысл литературоведческого труда. Некоторым кажется, что изучение литературы – это какое-то вольное философствование или сентиментальничанье по поводу текста либо свободный обмен ни к чему не обязывающими субъективно-эмоциональными откликами на прочитанное. Эта часть аудитории бывает весьма разочарована тем обстоятельством, что, оказывается, надо использовать филологический инструментарий, соответствующий понятийный тезаурус, работать на языковом уровне, доказывать, аргументировать и проч. Некоторые всерьез опасаются, что филологический анализ может убить живое восприятие текста. В отдельных случаях это превращается в самую настоящую логофобию (страх отчетливого понимания и осмысления). И в данной ситуации от преподавателя требуется немало усилий и профессиональной сноровки, чтобы помочь увидеть, что анализ художественного произведения – не сухой бухгалтерский учет всевозможных текстуальных элементов и параметров, а невероятно интересное и увлекательное дело, которое не только не мешает живому восприятию, но, наоборот, обогащает и углубляет его. В пространстве текста филологу должно быть так же захватывающе интересно, как Татьяне Лариной в кабинете уехавшего за границу Онегина: каждая мелочь, каждая деталь превращается в драгоценную «улику», таинственно сообщает сокровенное. Важно понять, что формальное описание поэтики текста – не самоцель. Как шутил А.Ф. Лосев, если моль изгрызла шубу, то это еще не значит, что она ее поняла. Формальный анализ – лишь подспорье, способ приблизиться к смысловой сердцевине, к духовному ядру произведения, постичь его целостность. Однако при этом надо помнить, что без овладения навыками такого анализа, без черновой (а иногда и рутинной) работы в филологии многого не добьешься. В этой профессии нельзя быть белоручкой. Выдающиеся литературоведы никогда не гнушались черновой работой.

- А как бы Вы охарактеризовали основные, насущные запросы и потребности приходящих учиться на филфак ПСТГУ?

- Повторяю, эти запросы самые разные. Как правило, это профессиональная мотивация. Желание научиться осмысливать словесность, языковые феномены в свете христианских ценностей. Желание стать верующим профессионалом, верующим интеллектуалом, то есть членом Церкви, способным продуктивно работать в условиях внецерковного социума, что, я считаю, очень ценно и актуально в современных обстоятельствах. Способность «светить миру», находясь в самой гуще мира, – редкое, драгоценное качество, очень востребованное в наши дни. Но, кроме всего названного, есть еще одна устойчивая особенность. Этим молодым людям мало формального учебного взаимодействия. Они пытливы и экзистенциально неравнодушны. Им хочется серьезного, открытого общения, обсуждения насущных проблем, в том числе и духовных. У них масса вопросов, которые они не всегда успевают, а иногда и не решаются задать священнику. Им хочется серьезного, взрослого разговора о жизни. Им хочется, чтобы к ним относились как к взрослым – с уважением, доверием и любовью.

- Какие направления работы со студентами-филологами являются для вас приоритетными?

- Если не касаться экзистенциальных, мировоззренческих моментов, а попытаться выделить наиболее важный аспект собственно филологического обучения, то, пожалуй, это формирование у студентов навыков профессионального чтения и грамотной работы с литературным текстом. Это основа основ. Но в этом пункте у ребят в головах зачастую царит несусветная путаница. Нередко они по инерции реагируют на художественный текст наивно и прямолинейно, воспринимают поэтическое высказывание как непосредственное признание или как простую иллюстрацию к биографии писателя или к исторической эпохе, забывая о том, что художественный мир – это особая, другая реальность, которая говорит с нами на языке символов и воздействует на наше сознание пластически и эстетически. И тут имеют место две дурных крайности, так сказать – Сцилла и Харибда литературного восприятия. Первое – это страх перед многозначностью поэтического слова, желание втиснуть понимание в твердые и статичные рамки окончательного значения. Таких ребят иногда раздражает многогранность смысла, соприсутствие различных интерпретаций. Вторая крайность – это, наоборот, склонность к зыбкой расплывчатости, капризному субъективизму. Поклонники этого подхода любят порассуждать о том, что вообще-то «все относительно», «каждый видит по-своему» и т.д. Приходится терпеливо объяснять, что текст «многозначен, но не сколь-угодно-значен», он имеет объективный смысл, и неизбежная поправка на субъективность читательского восприятия вовсе не означает полнейшего произвола прочтения.

- А какие вопросы чаще всего задают первокурсники?

- Одни из самых часто повторяющихся вопросов: Разве мы можем быть уверены, что автор текста, когда писал, думал именно об этом (о чем подумали мы) и хотел того-то и того-то?! Откуда критики и литературоведы знают, что было на уме у писателя и что он имел в виду? Не жульничаем ли мы, приписывая автору такие идеи и замыслы, о которых он, возможно, и не помышлял? И вот, приходится объяснять, что истолкование текста – это не просто реконструкция замысла. Нам, конечно, важно знать, «что хотел сказать» автор (школьные учителя литературы до сих пор очень любят задавать детям этот вопрос). Но гораздо важнее понять то, что сказалось и, возможно, сказалось нечаянно, безотчетно для самого автора. Произведение искусства может содержать в себе такие смыслы, которые сам автор не успел осознать рассудком. Иногда книга своей гармонией и смысловой насыщенностью значительно превосходит индивидуальный разум своего создателя. Бахтин говорил: «Писатель творит слово, которое больше его самого». То есть в каком-то смысле прыгает выше головы, понимаете?

- Как такое возможно?

- Об этом немало писали философы и религиозные мыслители, не говоря уже о самих поэтах. Вдохновение – не просто психологическое возбуждение или чисто эмоциональный всплеск. Слово «вдохновение» происходит от «вдохнуть». В своем пределе, в глубинном смысле это наитие Святаго Духа. В такие минуты художник перестает быть сочинителем, он становится вместилищем божественных энергий, исполнителем высшего, непостижимого Замысла. Через него – как электрический ток – изливаются такие смыслы, которых он не в состоянии охватить своим человеческим разумом. Пушкин (в стихотворении «Осень») сравнивал поэта с кораблем, парусам которого нужен ветер для того, чтобы плыть.

- Если в наитии проявляется Сама Божественная Воля, то откуда и зачем муки творчества? Зачем та кропотливая, черновая работа со словом, о которой твердят литераторы? И можно ли в таком случае говорить об ответственности человека-творца?

- Господь ничего не делает за нас и вместо нас. Человеческая свобода и здесь не устраняется, не исчезает. Творчество, как и культура вообще, - богочеловеческий процесс, акт синергии. Дело не только в том, чтобы откликнуться, отозваться, но и в том, чтобы правильно расслышать этот зов и, не исказив, донести до читателя. От поэта требуется колоссальное встречное усилие, предельная сосредоточенность духа, готовность потрудиться для воплощения того, что тебе открылось. Горнее сияние мы, по слову апостола, воспринимаем как сквозь мутное стекло. К чистому небесному вдохновению здесь, в нашем земном мире, примешиваются неизбежные шумы, всякий сор, страсти, немощь человеческого естества. И художник должен быть предельно чуток и зорок к тем, первичным и незамутненным, лучам вдохновения, чтобы отсечь все постороннее, как бы угадать волю Божию о созидающемся здесь и сейчас поэтическом творении. «Но ты, художник… знай, где стерегут нас ад и рай» (А. Блок). Я должен сказать, что представлять творческий процесс как что-то пассивно-бессознательное, безвольно-иррациональное не менее ошибочно, чем представлять его как полностью подконтрольное рассудку и всецело «технологическое» действо. Творческий процесс – это таинственное взаимодействие интуиции, разума и совести, как бы полностью обратившихся в слух, открытых и предельно внимательных к голосу свыше, к «божественному глаголу», преображающему, по слову Пушкина, простого смертного в пророка. Наверно, правильно было бы сказать, что в акте творчества действуют не эмоция, не подсознание и не рассудок, взятые порознь, а, так сказать, единый, целостный ум (греческое «нус») в древнем, святоотеческом смысле этого понятия, без утвердившегося впоследствии расчленения на автономные разум и чувство. Кстати, с этим связан и другой часто задаваемый вопрос: разве поэт, когда пишет, думает о строфике, размере, рифмах, аллитерациях и т.д.? Тем более, если он повинуется голосу вдохновения…

- И что Вы обычно отвечаете на это?

- Во-первых, выше уже говорилось о том, что творчество – это не только озарение, экстаз, но и труд, встречное усилие. Если поэт внимает голосу свыше, то это еще не означает, что он снимает с себя всю заботу о надлежащем воплощении услышанного. Во-плотить значит облечь в плоть, как бы перевести с божественного языка на человеческий. И вот здесь начинается область, где вступают в свои права талант, мастерство, опыт, упорство. А во-вторых, форма, структура творения – иногда складываются непроизвольно, на уровне интуиции. Ведь когда мы ходим и дышим, мы не думаем о том, как это происходит, а между тем и наши движения, и наше дыхание подчиняются определенным законам…

Продолжение следует.

В третьей части интервью с Олегом Николаевичем вы познакомитесь с его взглядом на современную литературу и культуру.




.