на главную
ПСТГУ
Свидетельство о Государственной аккредитации №1805 от 15 марта 2016 г.
 
Регистрация
Забыли пароль?

Пострадавшие за Христа
04 июля (21 июня ст.ст.).
Преподобносповедника архимандрита Георгия, священномученика протоиерея Николая, священномученика иерея Алексия, священномученика иерея Павла, священномученика иерея Иоанна, преподобномученика иеромонаха Ионы, мученика Никиты.

Преподобносповедника архимандрита Георгия

(Лавров Герасим Дмитриевич, +04.07.1932)

Преподобноисповедник Георгий родился 28 февраля 1868 года в деревне Касимовка Ламской волости Елецкого уезда Орловской губернии (ныне территория Воронежско-Липецкой епархии) в крестьянской семье и был наречен Герасимом. Отца его звали Димитрием Абрамовичем, мать — Феклой Архипповной, старших братьев — Алексеем и Петром. Семья была небольшого достатка, денег на обучение не хватало, и Герасим закончил только три класса сельской школы.

Родители воспитывали своих детей в благочестии, из родного дома будущий преподобноисповедник вынес глубокую веру в Бога и любовь к Церкви. Всем семейством они ездили на богомолье в московские монастыри и храмы, в Троице-Сергиеву Лавру, в другие места. Во время одной из поездок в Лавру Герасим молился у мощей преподобного Сергия о даровании ему счастья. В ответ на свою молитву он услышал в душе слова: «Иди в Оптину». Это повеление совпадало с заветным желанием матери Герасима видеть в ангельском чине одного из своих сыновей. В юности Фекла Архипповна сама хотела уйти в монастырь, но родители выдали ее замуж, и она молилась о том, чтобы дети исполнили то, что не удалось ей самой. В семье нередко велись разговоры на эту тему, и Герасим, будучи мальчиком резвым, весело шутил: «Ишь ты какая, сама не пошла, а нас — в монастырь!» Фекла Архипповна отвечала: «От тебя, озорника, я этого не жду».

Напутствие, полученное у раки преподобного, мальчик хранил в сердце и однажды упросил родителей поехать в Оптину пустынь. Герасиму было одиннадцать или двенадцать лет, когда он впервые вошел в обитель. По обычаю, прибывшие богомольцы направились к преподобному старцу Амвросию за благословением. Когда мать с сыном подошли к старцу, то он обнял отрока за голову, благословил и особо отметил его как будущего инока.

Оптина произвела глубокое впечатление на Герасима. Он вернулся в деревню, радостно вспоминая обитель. Постепенно у него созревало желание поступить туда для иноческого жительства, и спустя десять лет Герасим навсегда покинул родительский дом ради дома Отчего. Это было в 1890 году, уже после смерти отца. Фекла Архипповна горячо переживала разлуку с сыном, но с любовью собрала его в дорогу и благословила иконой Пресвятой Богородицы. Материнское благословение подвижник принял в свое сердце, всю жизнь почитал Царицу Небесную, вверяя Ее предстательству себя и своих духовных детей. Любовь же к матери старец пронес через всю жизнь и всегда учил чтить родителей и исполнять их благословения.

Ранним летним утром, с котомкой за спиной и с посошком в руке, Герасим вышел из дома. За первый день он прошел 15 верст и очень устал. В лежащих на пути деревнях знакомые давали ему ночлег и приют. Однако, чем дальше от дома, тем становилось труднее. Он вышел на большой тракт, вдоль которого встречались крупные села. В избы уже не пускали: много разного люда шло и ехало через эти селения, а Герасима и его родителей здесь не знали. Приходилось ночевать где придется. Через две недели он пришел в Москву и устроился на ночь у знакомого купца на Даниловском рынке. Тот приветливо его принял, уговаривал вернуться к матери. Однако решение свое Герасим не изменил и на следующее утро поспешил в Оптину. При выходе из Москвы он попал не на ту дорогу и только через две недели, проделав крюк в несколько десятков верст, прибыл в пустынь. Здесь Герасим был принят на добровольное послушание.

Поначалу Герасим трудился по хозяйственной части— на кухне, в пекарне, на свечном заводе, в поле, занимался рыбной ловлей; в 1894 году проходил послушание при казначее, затем был помощником ризничего. 10 октября 1898 года он был определен в число братии монастыря; 23 июня 1899 года пострижен в монашество с наречением имени Георгий (в честь святого великомученика Георгия). 24 октября 1902 года его рукоположили во иеродиакона. Ему давали ответственные послушания, приходилось ездить в Москву, Петербург, Калугу. Все отец Георгий стремился исполнять внимательно, тщательно, стараясь не погрешать ни в какой мелочи.

Внешние труды сочетались с духовным деланием, с непрестанной борьбой со страстями. И во всем он имел всецелое, нерассуждающее послушание старцам. «Послушание — те же курсы, которые изучают в Духовных Академиях. У нас тоже своя академия... Там сдают экзамены профессорам, а здесь — старцам», — говорили в Оптиной.

Господь Сам назидал братию обители, и иногда происходили чудесные случаи. Однажды отец Георгий (тогда еще послушник) спешил на сенокос, впереди шел старичок-схимник, по немощи еле передвигавший ноги. Легко обогнав старца, Герасим подумал: «И куда только плетется такой старик, чем он поможет на сенокосе?» Между тем надо было переправляться через речку. Герасим прыгнул в лодку, взял весла, а лодка ни с места. Как он ни старался, ничего не мог поделать до тех пор, пока не подошел схимник. Спокойно перекрестясь и взойдя в лодку, старец благословил отчаливать, и лодка послушно пошла к другому берегу.

24 года прожил отец Георгий в благословенной обители. На протяжении многих лет наблюдая сотни людей, текущих со своим страданием и горем к Оптинским старцам, он сердцем постигал, что человеку более всего необходимы любовь, милость, доброта.

2 января 1914 года иеродиакон Георгий был переведен в Мещовский Георгиевский монастырь и Указом Святейшего Синода от 31 октября 1915 года назначен на должность настоятеля с рукоположением в сан иеромонаха. Хиротония была совершена 1 января 1916 года. 3 января того же года иеромонах Георгий был награжден набедренником.

В трудные годы мировой войны и революции руководил Мещовской обителью новый настоятель. Голод, бытовые неустройства, крушение привычного уклада жизни... Но умение рачительно хозяйствовать, приобретенное в крестьянской юности, практический опыт, усвоенный на послушаниях в Оптиной пустыни, доброта и мудрость в отношениях с людьми позволили отцу Георгию, несмотря на трудности, успешно руководить вверенным ему монастырем. За свои настоятельские труды 2 ноября 1917 года подвижник был награжден наперсным крестом. В том же году Мещовскому Георгиевскому монастырю «преподано благословение Святейшего Синода с выдачей о сем грамоты... за заслуги... обители по обстоятельствам военного времени».

В сорока верстах от Мещовска располагалась деревня Мамоново. Из этой деревни в монастырь приходил блаженный Никифорушка (Никифор Терентьевич Маланичев). Отец Георгий заметил в нем истинного раба Божия, и называл его «един от древних». Он любил Никифорушку за его чистую душу, почитал за прозорливость. У них сложились духовно близкие отношения. Часто они беседовали на непонятном для посторонних приточном языке. Никифорушка предсказал многие события, произошедшие вскоре. Взаимную любовь исповедник Христов Георгий и блаженный Никифорушка пронесли через всю жизнь. С благословения старца Никифорушка подолгу жил у его духовных детей в Москве и в доме батюшки в Загорске.

Иеромонаху Георгию часто приходилось ездить в Калугу по монастырским делам. Однажды с ним произошел случай, вскоре забытый им. На одной из калужских улиц к нему подошла женщина и попросила напутствовать ее умирающего мужа, купца, Святыми Таинами. Отец Георгий причастил больного, и тот рассказал ему свое горе: он умирает, а семье грозит полное разорение, так как дом пришлось заложить и уже через два дня должны состояться торги. С помощью Божией и своих духовных чад отцу Георгию удалось предотвратить несчастье.

Революция принесла гонения на Церковь. Духовные бедствия усугублялись голодом на местах. Бывали дни, когда в обители не было хлеба. Отец Георгий прилагал усилия к тому, чтобы прокормить не только братию, но и голодающих крестьян близлежащих сел. С послушниками шил мешочки, насыпали в них муку, затем запрягали лошадку и отвозили эти мешочки бедным крестьянам. Подъедут ко двору, положат мешочек и направляются дальше. Доброго и милосердного настоятеля любили жители Мещовска и окрестных деревень.

9 декабря 1918 года в Мещовский монастырь ворвались большевики, обыскали все помещения, произвели разгром обители, не остановились и перед осквернением святынь. Иеромонах Георгий был арестован.

Эти события предсказывал блаженный Никифорушка. Незадолго до случившегося он гостил в монастыре и однажды ранним утром всюду расстелил дорогие, лучшие ковры, разбросал облачения, на себя надел что-то из ризницы, препоясался дорогим орарем и в таком виде важно разгуливал по комнатам настоятеля. Отец Георгий, увидев его «работу», удивленно спросил: «Никифорушка, что это ты наделал?» Блаженный в ответ только рассмеялся.

Первое время иеромонах Георгий содержался под арестом в городе Мещовске; 13 марта 1919 года помещен в Калужскую губернскую тюрьму; 30 мая был вновь переведен в Мещовск, где состоялся суд. Настоятеля обвинили в хранении оружия, в принадлежности к «тайному заговору», и 4 июня 1919 года он был приговорен к расстрелу. На суде выступали лжесвидетели. Находился в зале и блаженный из тех мест, Андрей. Он курил и время от времени выпускал дым в окно. Отец Георгий это заметил, и у него явилась надежда, что, подобно дыму, рассеется страшный приговор и он останется жив.

Между тем из любви к своему пастырю верующие Мещовска послали телеграмму на имя главы советского правительства с просьбой пересмотреть дело. Документы затребовали в Москву, но приговор отменен не был. Отца Георгия поместили в камеру смертников. Вначале здесь находилось тридцать семь узников, почти каждую ночь забирали на расстрел пять-шесть человек, пока не осталось семеро приговоренных. Отец Георгий ждал своей очереди и готовился. Спокойствие духа не оставляло его, он много молился, черпая в молитве силы. Соузники же его отчаивались, и он старался всех ободрить.

Время шло. Однажды к отцу Георгию подошел тюремный сторож и незаметно предупредил: «Батюшка, готовьтесь, сегодня я получил на всех вас список. Ночью уведут».

«Нужно ли говорить, что поднялось в душе каждого из нас? — вспоминал позже старец. — Хотя мы знали, что осуждены на смерть, но она все стояла за порогом, а теперь собиралась его переступить... Не имея сил оставаться в камере, я надел епитрахиль и вышел в глухой, без окон, коридор помолиться. Я молился и плакал так, как никогда в жизни, слезы были до того обильны, что я насквозь промочил шелковую вышивку на епитрахили, она слиняла и растеклась разноцветными потоками. Вдруг я увидел возле себя незнакомого человека. Он участливо смотрел на меня, а потом сказал: «Не плачьте, батюшка, вас не расстреляют». «Кто вы?» — удивился я. «Вы, батюшка, меня забыли, а у нас здесь добрые дела не забываются. Я тот самый купец, которого вы в Калуге перед смертью напутствовали». И только этот купец из моих глаз исчез, как вижу, что в каменной стене коридора брешь образовалась. Я через нее увидел опушку леса, а над ней, в воздухе, свою покойную мать. Она кивнула мне и сказала: «Да, сынок, вас не расстреляют, а через десять лет мы с тобой увидимся». Видение окончилось, и я опять очутился возле глухой стены, у меня была Пасха! Я поспешил в камеру и сказал: «Дорогие мои, благодарите Бога, нас не расстреляют, верьте слову священника». Я понял, что купец и матушка говорили обо всех нас. Великая скорбь в нашей камере сменилась неудержимой радостью. Мне поверили, и кто целовал мои руки, кто плечи, а кто и сапоги. Мы знали, что будем жить».

Вскоре пришел надзиратель и приказал всем собираться с вещами для отправки в Калугу, так как пришло запрещение о проведении расстрела на месте из-за нежелательного влияния его на местное население. Всех посадили в вагон, и в Тихоновой пустыни вагон должны были перецепить к поезду, шедшему из Москвы в Калугу. По воле Божией поезд из Москвы пришел вовремя, а поезд, шедший с вагоном заключенных, опоздал. Конвой, не имея распоряжений, прицепил вагон к поезду, шедшему в Москву, и там заключенных препроводили в Таганскую тюрьму. Пока шло выяснение обстоятельств, была объявлена амнистия, и все остались живы. Шестеро же соузников стали духовными чадами иеромонаха Георгия.

По прибытии в Москву подвижник перенес операцию и, находясь на излечении в хирургическом отделении тюремной больницы, 30 сентября 1919 года подал прошение с просьбой принять его дело для защиты в кассационном отделе. По амнистии 5 ноября 1919 года расстрел был заменен пятью годами заключения, которое иеромонах Георгий отбывал в Бутырской и Таганской тюрьмах.

Камеры Таганской тюрьмы были переполнены — более всего уголовниками, но много было и политических заключенных, в том числе духовенства. Одновременно с отцом Георгием здесь находились митрополит Казанский и Свияжский Кирилл (Смирнов) и настоятель Московского Данилова монастыря епископ Феодор (Поздеевский). Оба архиерея заметили иеромонаха Георгия среди прочих узников, и это имело большое значение для его дальнейшей жизни: митрополит Кирилл благословил отца Георгия на старчество, архиепископ Феодор в 1922 году принял в Данилов монастырь, взяв из тюрьмы «на поруки».

Был в Таганской тюрьме еще один человек, с которым исповедник близко познакомился, — М. А. Жижиленко, тюремный врач-терапевт, вскоре назначенный главным врачом тюрьмы (принявший тайный постриг с именем Максим, он в 1924 году был хиротонисан во епископа Оврусского). Михаил Александрович научил отца Георгия простейшим медицинским навыкам, и старец был поставлен на должность тюремного санитара, благодаря чему мог встречаться со многими людьми, имел доступ даже в камеры смертников. Некоторые из таганских узников стали его духовными детьми.

Старец не щадил себя, облегчая телесные и душевные недуги страждущих, омывая их раны, исповедуя и причащая желающих. К нему шли за советом, за утешением в предсмертной тоске. Если кто из приговоренных хотел исповедоваться и причаститься у него, то делалось все возможное, чтобы старец мог дать церковное напутствие. Были случаи, когда сами тюремщики приводили смертника в перевязочную к батюшке. На собственном опыте переживший близость смерти, он умел говорить с таким человеком о Божией правде и о Божием милосердии. Умел «устроить подкуп любви», как сказал один из возрожденных отцом Георгием к жизни, уже готовый совершить самоубийство, но после разговора со старцем отложивший это намерение (а через два дня освобожденный).

Батюшка в тюрьме заболел, заразившись тифом, и находился месяц в больнице. Рядом с ним лежал какой-то человек, уже бредил, грубо ругал советскую власть. Батюшка и говорит ему: «Голубчик, поисповедуйся у меня, ведь ты плох, вдруг умрешь? Что же ты так останешься?» — «А-а-а... на что ты мне нужен? Не хочу я». — «Ну, скажи хоть имя свое, и я за тебя помолюсь». — «Нужен ты мне! Они, такие-сякие, отняли у меня все!» — «Кто они? Кто тебе все это дал, они, что ли? Господь тебе дал, Он и взял. Кого же ты ругаешь?.. Смирись, смирись, прошу тебя, поисповедуйся мне». А сам начал молиться: «Господи, сохрани его жизнь! Что же он идет к Тебе с таким озлоблением, с таким злом...» Потом больной постепенно успокоился и наконец промолвил: «Ну, слушай, батюшка». И начал свою исповедь. «Я его выслушал, — рассказывал дальше отец Георгий, — разрешил, и он уснул, а утром встал здоровым. С той поры это самый близкий мой духовный сын. Он вышел из тюрьмы, живет, работает, и все как следует. Вообще-то все они хорошие люди; но они загрубели и отошли от Бога».

В 1922 году по ходатайству епископа Феодора (Поздеевского) иеромонах Георгий был освобожден и стал насельником Московского Данилова монастыря. Владыка Феодор с любовью принял отца Георгия в монастырь, хотя батюшка не принадлежал к числу ученой братии, которая собиралась вокруг настоятеля. Поселив батюшку вначале в братском корпусе, что напротив Троицкого собора, он вскоре предоставил ему келью на нижнем этаже древнего храма в честь Святых отцов семи Вселенских Соборов, справа от входа в Покровскую церковь. Напротив кельи находился небольшой домовый храм в честь святых праведных Захарии и Елисаветы. В этой крошечной церкви архимандрит Георгий в будние дни принимал приходящих на исповедь и за советом. В праздники архимандрит Георгий исповедовал в Троицком соборе на правом клиросе левого придела, за ракой с мощами святого благоверного князя Даниила, к тому времени уже перенесенной из храма Святых отцов.

На исповедь к архимандриту Георгию обычно выстраивалась большая очередь. Старец благословлял людей учиться, приобретать специальности по своим способностям и возможностям, развивать данные Богом таланты и не обращать внимание на неустройство быта, столь обычное в то время. Некоторые питомцы старца, тогда еще студенты, впоследствии стали видными учеными.

Келью архимандрита Георгия посещали и архиереи, жившие в то время в Данилове. Одного из них, священномученика архиепископа Фаддея (Успенского), он называл «всеблаженным архиереем». Многие духовные дети старца испытали гонения за верность Христу, стали мучениками и исповедниками.

Архимандрит Георгий имел ясное церковное сознание и умел дать людям правильную ориентацию в современной церковной жизни. Он осуждал все виды расколов и самовольных течений. В вопросе о поминовении властей за церковной службой советовал поддерживать митрополита Сергия (Страгородского), оказавшегося у кормила церковного в столь трудное время. Отец Георгий говорил, что разногласий здесь быть не может. Вопрос об отношении Церкви к гражданской власти определен еще в первые века христианства и пересмотру не подлежит. Для подтверждения этого взгляда он обращался к преданию Церкви, к древним христианским свидетельствам. Старец был уверен, что сила христианской любви более действенна, чем ненависть гонителей, и что любовь всегда побеждает, если она соединена с молитвой и терпением.

Церковные начала жизни он почитал святыми и требовал от своих духовных детей постоянства в вере. Ежедневную молитву, посещение церковных богослужений, знание служб считал обязательными. Чтением слова Божия, и в первую очередь Святого Евангелия, рекомендовал заниматься постоянно; говорил, что чтение святых отцов «согревает душу». «Беготню» по разным храмам ради праздного любопытства осуждал, так как Церковь Божия едина и молиться можно в любом православном храме, смотря по обстоятельствам жизни. Время тогда было сложное, и соблазны часто подстерегали еще не укрепившиеся души. Были случаи, когда люди по малодушию отрекались от веры, но потом раскаивались. Таких старец не отторгал, но накладывал на них строгую епитимию. Вместе с тем он никогда не поощрял и кичливой похвальбы своей верой. Призывал своих пасомых свидетельствовать о верности Богу делами, говорил, что можно и нужно быть подвижником в повседневной жизни.

Доброта и мягкость старца Георгия не мешали ему быть требовательным к исполнению духовными детьми его благословений. Непослушание, как правило, приводило к неприятным, а иногда и тяжелейшим последствиям. Одного духовного сына старец не благословил на монашество. Тот отверг послушание, ушел от своего духовного отца, уехал в монастырь и затем трагически погиб.

Все дела, все наставления и советы отец Георгий предварял молитвой. Старец многое провидел. Предсказывал, что настанет время, когда его духовным детям негде будет приклонить голову, и вот тогда их приютом станет домик на Красюковке в Сергиевом Посаде. Этот дом был батюшке подарен, в нем он иногда отдыхал по несколько дней. После его смерти в этом доме находили кров и кусок хлеба гонимые духовные дети старца и их братья и сестры по вере.

С начала 1930-х годов до открытия Троице-Сергиевой Лавры в 1946 году в мезонине дома на Красюковке, а потом в саду под вишнями хранились драгоценные святыни — антиминсы Лавры, которые настоятель ее, преподобномученик Кронид (Любимов), опасаясь ареста, передал на хранение протоиерею Тихону Пелиху.

Зачастую благословения архимандрита Георгия были неожиданны для спрашивающего, но тем не менее они исполнялись. Милосердный батюшка был очень сострадателен к людям и помогал им в трудную минуту не только советом; нередко он проявлял находчивость, чтобы разрешить ту или иную житейскую ситуацию.

В то беспокойное время многие люди оказывались не у дел, без крова над головой и куска хлеба. Преподобный старец помогал таким не потеряться в жизни. Будучи в ссылке, он познакомился с 14-летним мальчиком Андреем Утешевым. Вернувшись в Москву и не имея жилья, юноша жил и воспитывался у духовных детей старца. Его родителей, живших в деревне недалеко от Козельска, в годы коллективизации отец Георгий, сам, будучи в ссылке, спас от раскулачивания и отправки в Сибирь, благословив устроиться в домике в Загорске. Так святой праведник заботился о людях, порой ему незнакомых, даже находясь в изгнании.

Исключительное внимание архимандрит Георгий уделял молодежи. О самых младших, еще не укрепленных своих «детках» старец особенно тревожился. Из ссылки он писал духовному сыну: «Прошу тебя, убереги мои цветочки от этого Вавилона». С детьми отец Георгий был всегда добр и ласков. Он подолгу беседовал с ними, участливо и серьезно интересовался их проблемами: отношениями с домашними, школьными делами, играми. В карманах его рясы всегда имелись конфеты, пряники, другие сладости, которыми можно было одарить малышей. И малыши платили ему своей детской преданностью и любовью.

Многих юношей и девушек старец ставил на твердый и ясный путь, с которого свернуть уже было невозможно. У молодежи всегда было много самых разных вопросов к старцу. Так, юноши нередко спрашивали, можно ли служить в Красной Армии. Отец Георгий отвечал, что Красная Армия служит Родине, а христианин не только обязан служить Родине, но, если нужно, то и умереть за нее, и это — смерть праведника. Поэтому в Красной Армии служить можно.

Многие молодые люди горели желанием уйти в монастырь, но батюшка благословлял на это редко, в большинстве случаев рекомендовал учиться. Он считал, что в наше время в монастырь могут идти лишь проверенные жизнью, уже имеющие большой жизненный опыт. Тяжелобольным разрешал постригаться в любом возрасте. Некоторых из своих духовных чад он благословлял принимать тайный постриг. Человека, которому Господь уготовал монашеский путь, подвижник видел сразу и отрывал от рассеивающей мирской жизни.

Часто старец давал своим «деткам» наставления, облеченные в легко запоминающиеся образные формы. Бережно записанные ими, некоторые из его «поговорок» сохранились: «Берегите дорогое, золотое время, спешите приобрести душевный мир»; «жизнь наша не в том, чтобы играть милыми игрушками, а в том, чтобы как можно больше света и теплоты давать окружающим людям. А свет и теплота — это любовь к Богу и ближним»; «ласка от Ангела, а грубость от духа злобы»; «после бури — тишина, после скорби — радость». На вопрос, можно ли узнать, где проявляется воля Божия, а где и от человека зависит, он отвечал: «Можно, только нужно внимательно вглядываться в жизнь, а то большей частью мы невнимательны». Еще он говорил: «Нет, деточка, сейчас, смолоду, надо прокладывать жизнь правильно, а к старости уже не вернешь времени». Если духовные дети отца Георгия постом излишне беспокоились, в достаточной ли мере постно купленное ими яство, он весело пресекал «буквоедство»: «Э, деточка, да кто же его оскоромил?»

Арестовали архимандрита Георгия 19 мая 1928 года. Блаженный Никифорушка предсказывал грядущие испытания в поэтической форме: «Не в убранстве, не в приборе, все разбросано кругом... Поминай как звали. Там трава большая, сенокосу много... Скука-мука... Березки качаются...» Эти загадочные слова, произносимые со смехом, тогда были непонятны, но позднее их значение прояснилось. При обыске в келье отца Георгия все было перерыто. Затем была ссылка в далекие степи. И «скука-мука» — как для отца, так и для его духовных чад. Березки же появились в конце жизни старца, много их на кладбище, где он похоронен.

Незадолго до ареста архимандрит Георгий видел сон: едет он по незнакомой степной местности, и вокруг стоит множество огромных стогов сена. Сон повторился, и старец теперь знал, что ошибки быть не может: пора ему снаряжаться в дорогу. Он дал своим духовным детям советы и благословения. Наказал не собираться большими компаниями, не стремиться к организации каких-либо группировок на религиозной основе, а свидетельствовать о своей вере жизнью.

Арестовывать архимандрита Георгия пришли на рассвете. Предъявили ордер на арест, начали обыск. Келейница его начала плакать, а батюшка, совсем спокойный, говорит ей: «Ну вот, Марусечка, давайка мы с тобой помолимся вместе». И встали на молитву. Арестовывающие с удивлением на батюшку озираются, а он вдруг поворачивается и говорит, и так спокойно, словно это прихожане его: «А вы скажите-ка мне имена ваши». — «Это еще зачем?» — «А я помолюсь за вас, вы ведь не по своей воле сейчас эту тяжелую работу выполняете». Один усмехнулся и говорит: «Помолись, помолись».

Увезли архимандрита Георгия в Бутырскую тюрьму. Старца обвинили в том, что он «среди многих находившихся под его влиянием верующих вел работу в направлении использования религиозных предрассудков в антисоветских целях». 12 июня 1928 года было составлено обвинительное заключение. Находясь в одиночной камере тюрьмы, архимандрит Георгий прибегал к спасительной молитве. На допросах держался спокойно и мужественно, не поддаваясь на провокационные вопросы следователя.

Старца тяготила разлука с духовными детьми и забота о них. Позже, из ссылки, он пишет им «всем вкупе» письмо, в котором со свойственной ему сердечностью и искренностью делится тем, что пережил в Бутырках, конспиративно и не без иронии называя одиночную камеру «отдельной комнатой»: «Я был помещен в отдельную комнату, чтобы никто меня не беспокоил... Времени было много и для молитвы, но были минуты, когда я изнемогал, хотел молиться, но не было сил, хотел заснуть — грусть и тоска по вас отнимали у меня сон. Я становился на молитву и молил Пресвятую Владычицу Матерь Божию: «Владычица, дай мне сил не ради меня, грешного, но ради святых молитв духовных чад моих» — и мне становилось легко, появлялись силы, бодрость для молитвы и дальнейшего пребывания здесь. Да, в настоящее время и впредь крепко верю и надеюсь на ваши святые молитвы и христианскую любовь...».

15 июня 1928 года особое совещание при коллегии ОГПУ постановило выслать архимандрита Георгия в Казахстан, в Уральск, сроком на три года. В ссылку батюшка отправился не этапом, а «за свой счет» — это облегчение выхлопотали его духовные дети. Добравшись до Уральска, он получил новое назначение — в поселок Кара-Тюбе, находящийся примерно в 100 километрах от районного центра Джамбейт.

Изгнанническую долю архимандрита Георгия разделила с ним его преданная духовная дочь Татьяна Борисовна Мельникова, сопровождавшая батюшку в ссылку и бывшая с ним до последнего его часа. Спустя некоторое время в Кара-Тюбе приехала Елена Владимировна Чичерина (монахиня Екатерина). Время от времени старца навещали другие его духовные чада.

В Кара-Тюбе отец Георгий и его послушницы вначале поселились в довольно благоустроенном доме, почти в центре поселка, но вскоре переехали в убогий, находящийся на краю селения. Прямо за домом начиналась необозримая полынная полупустыня. Зимой приходилось бороться со снежными заносами и буранами, летом — с нестерпимой жарой, с проникающим во все щели песком. Подвижник должен был в определенный срок ходить в город к уполномоченному отмечаться, что было нелегко, особенно летом, когда идти приходилось по сыпучему песку.

Жили в основном тем, что присылали духовные дети из Москвы и тем, что давала корова, которую завели вскоре после поселения, благо, что это не стоило слишком многих средств. Трудности с едой возникали во время Великого поста, когда все молочное исчезало со стола, а взамен ничего не появлялось: весной бывала распутица, надолго задерживавшая сообщение, и посылки застревали в дороге. Порой не было ни хлеба, ни муки. Тогда употреблялись старые сухари, в которых уже заводились черви. Послушницы старца не могли их есть, он же ел и приговаривал: «Деточка, не тот страшен червь, которого мы едим, а тот, который нас будет есть».

Понемногу устроился быт. Все надо было делать своими руками: заготавливать топливо, корм для коровы, ухаживать за ней. Отец Георгий любил в хозяйстве порядок и постоянно пребывал в трудах. Сарай, где находилась корова, убирал сам, и там всегда было чисто. В доме гонимого исповедника Христова не прекращалась молитва. В главной комнате, где жил отец Георгий, устроили домовый храм, в праздничные дни совершали в нем богослужения.

За годы пребывания исповедника в Кара-Тюбе было несколько происшествий, грозивших обернуться бедой, но по милости Божией закончившихся благополучно. Однажды разбушевался пожар. Старец оставался в комнате-храме, молясь о том, чтобы беда миновала, и не заметил, что кругом все в огне; его вынесли на руках через окно. Огонь многое повредил, но дом остался цел.

В ссылке архимандрит Георгий тяжело заболел. Вызванная из Джамбейта врач С. М. Тарасова (монахиня Агапита) определила рак гортани. Необходимы были клиническое лечение и немедленная операция, а следовательно, возвращение в Россию. Стали ходатайствовать о поездке в Москву. Однако телеграммы из мест ссылки не доходили до места назначения, и изнуренный болезнью старец не только не вернулся в Россию раньше положенного срока, но пробыл в Казахстане еще один лишний год, так как власти затягивали его освобождение и разрешение на выезд вовремя получено не было.

Тяжелым был этот последний год пребывания исповедника Христова в Кара-Тюбе. К зиме надо было готовиться с осени, но отец Георгий, в ожидании освобождения, раздал все, что не нужно было в России. Окончились все запасы — топливо, сено. Эти новые лишения окончательно подорвали его здоровье.

Весной 1932 года пришли, наконец, документы, и архимандрит Георгий был освобожден без права проживания в Москве и двенадцати других городах, с прикреплением к определенному месту жительства в течение трех лет. Из возможных городов для жительства старец выбрал Нижний Новгород, сказав при этом: «Спасение из Нижнего», — вспоминая о Минине и Пожарском.

Смертельно больной, отправился архимандрит Георгий в обратный путь, в Россию. Ему не говорили о том, что у него рак, но он обо всем догадался и воспринял болезнь как посещение Божие. На пароходе, а потом в Нижнем Новгороде находил в себе силы то и дело повторять сложенную им поговорку: «Рак не дурак, ухватит клешнями — и прямо в Царство Небесное».

Возвращение было трудным. В Нижнем отца Георгия и его попутчиков никто не встретил. Жилье пришлось искать самим. Годы были тревожные, и гонимого исповедника мало кто осмеливался приютить. За очень недолгое время жизни в Нижнем Новгороде старец переменил три пристанища. Вначале устроились под храмом, в каменном сыром помещении, где жили несколько монахинь; потом — в каморке рядом с храмом, пожертвованной опальному батюшке милосердной старушкой. Наконец для умирающего старца нашли в пригороде Кунавино хорошую светлую комнату в необычном домике, стоявшем среди рощи белоствольных берез, ветви которых качались прямо перед его окном. Увидев их, отец Георгий сказал: «Вот они где, Никифорушкины березки...»

Оставались последние дни исповеднической жизни старца. Из Москвы приехали близкие духовные дети. Встреча с ними оживила отца Георгия, и, насколько хватало сил, он поговорил с каждым в отдельности. 4 июля старец долго разговаривал со своим духовным сыном архимандритом Сергием (Воскресенским) и интересовался церковными делами. Утомившись беседой, задремал. В комнате возле батюшки осталась только Татьяна Мельникова. Заметив, что дыхание его изменилось, позвала отца Сергия. Он тотчас пришел со Святыми Дарами. Старец взял Чашу, принял Святые Дары и так, с потиром в руках, преставился к Богу.

О смерти батюшки сразу же сообщили в Москву, и кто мог, поехал в Нижний Новгород. Митрополит Сергий, лично знавший отца Георгия, спросил, в какой день он скончался, и, услышав, что в понедельник, задумавшись, сказал: «День ангелов». Отпевание было назначено на 6 июля, день Владимирской иконы Божией Матери, особо чтимой старцем. За неделю до кончины он сказал духовному сыну, что вверил свою судьбу Царице Небесной, Которой непрестанно молится. Совершал отпевание архимандрит Сергий в сослужении множества духовенства. Погребли батюшку на Бугровском кладбище.

Духовные чада собирали сведения о жизни своего духовного отца, записали воспоминания о нем; с благоговением исполняли заветы и благословения своего наставника. В любых обстоятельствах и испытаниях они не забывали главного, чему учил подвижник, — быть верными Христу, полагаться во всем на волю Божию и уповать на Его великое милосердие.

Прославление преподобноисповедника Георгия в лике святых состоялось на Юбилейном Архиерейском Соборе 2000 года. 11 октября того же года были обретены мощи преподобноисповедника, которые покоятся ныне в Покровском храме Свято-Данилова монастыря.

По материалам сайта Воронежско-Борисоглебской епархии.

Страница новомученика в Базе данных ПСТГУ: о. Георгий (Лавров).

Священномученика протоиерея Николая

(Розанов Николай Петрович, +04.07.1938)

Священномученик Николай родился в 1867 году в селе Муромцево Дмитровского уезда Московской губернии в семье священника Петра Розанова. В 1886 году Николай Петрович окончил Вифанскую Духовную семинарию и в 1890 году был рукоположен во диакона к Покровскому храму в селе Куликово Дмитровского уезда. В этом храме отец Николай прослужил диаконом четырнадцать лет.

В 1904 году он был рукоположен во священника к Никольскому храму в селе Черленково Волоколамского уезда. В 1914 году отец Николай был переведен сначала в Москву в храм Михаила Архангела, а в 1920 году в Звенигород в Александро-Невский храм. В 1928 году отец Николай был возведен в сан протоиерея, а впоследствии удостоен митры.

Александро-Невский храм, где служил отец Николай, был построен в 1902 году в честь почившего императора Александра III. Эта небольшая церковь сначала замышлялась строителями как часовня на городском кладбище при Вознесенской церкви (и кладбище и церковь были в советское время разрушены), но потом было принято решение о строительстве вместо часовни храма. Отец Николай был последним настоятелем перед закрытием храма.

18 февраля 1938 года в Звенигородское отделение НКВД поступил донос от инспектора финансового отдела Петушкова, который просил «принять соответствующие меры к недопустимым явлениям со стороны служителя культа, фамилия мне неизвестна, но из города Звенигорода». Доносчик писал, что якобы ехал с отцом Николаем в поезде из Москвы и разговаривал с ним о конституции, которую тот ругал.

На следующий день Петушков был вызван следователем для дачи свидетельских показаний. Следователь спросил его, хорошо ли тот признал священника Розанова. Лжесвидетель ответил, что курсы московского финансового отдела в городе Звенигороде расположены рядом с домом священника, поэтому отца Николая он "хорошо знает".

22 марта протоиерей Николай Розанов был арестован и сразу же допрошен. Расспросив отца Николая о его биографии, родственниках, социальном и имущественном положении, следователь прервал допрос. Следующий допрос состоялся лишь 8 мая.

– Вы обвиняетесь в высказывании в феврале 1938 года клеветы в отношении советской власти, – сказал следователь.
– Виновным себя в высказывании клеветы в отношении советской власти я не признаю, – ответил священник.
– Вы обвиняетесь в высказывании в ноябре 1937 года клеветы в отношении советской власти.
– Виновным себя не признаю. Я высказывал недовольство в отношении советской власти на непосильные налоги, которые были наложены на меня райфинотделом как на священника.

Такие ответы не удовлетворили следователя. 13 мая отца Николая вызвали на очную ставку с одним из лжесвидетелей. Но и тогда отец Николай категорически отверг все вымышленные обвинения против него.

После ареста некоторое время отца Николая держали в Звенигородском отделении милиции, а потом перевели в Сретенскую тюрьму в Москве. К моменту ареста батюшке было семьдесят три года. Здоровье его было крайне расстроено. У него было больное сердце, сильно отекали ноги, беспокоила грыжа.

7 июня 1938 году тройка НКВД приговорила отца Николая к расстрелу. Протоиерей Николай Розанов был расстрелян 4 июля 1938 года на полигоне Бутово под Москвой и погребен в общей безвестной могиле.

По материалам сайта Звенигородского благочиния.

Страница новомученика в Базе данных ПСТГУ: о. Николай Розанов.

Священномученика иерея Алексия

(Скворцов Алексей Петрович, +04.07.1938)

Священномученик Алексий родился 9 февраля 1875 года в селе Велино Бронницкого уезда Московской губернии в семье священника.В 1895 году Алексей окончил Московскую Духовную семинарию и в 1897 году был назначен псаломщиком к церкви Усекновения главы Иоанна Предтечи в Ивановском женском монастыре в Москве. 5 марта 1898 года он был рукоположен во диакона, а в 1917 году – во священника к той же церкви. В 1920 году он был награжден камилавкой.

После того как монастырь в 1918 году был закрыт безбожниками, а монашеские кельи превращены в камеры для политических заключенных, монастырский храм в честь Иоанна Предтечи был обращен в приходской; отец Алексий служил в нем до его закрытия, а затем, с конца 1926 года стал служить в Успенской церкви в поселке Гжель Бронницкого уезда. В 1929 году был арестован священник, служивший в храме Архангела Михаила в расположенном неподалеку от Гжели селе Загорново, и церковный совет пригласил отца Алексия служить к себе, с этого времени он поселился вместе с семьей в селе Загорново.

В начале 1930-х годов Раменское отделение ОГПУ стало искать предлог, чтобы арестовать священника. В 1928 году в селе Загорново был организован колхоз, председателем которого был назначен крестьянин, хорошо знавший односельчан и местные условия, и колхоз довольно успешно стал заниматься хозяйственной деятельностью, но в 1931 году райком партии прислал из города другого председателя, после чего началось разрушение и разграбление хозяйства: новый председатель смотрел на колхоз как на временно данную ему крепостную вотчину. Крестьяне посему стали проявлять недовольство и выходить из колхоза. Председатель, чтобы оправдать свой неуспех, распространил слух, что кулаки будто бы задумали убить его и других советских руководителей; привлеченные к расследованию сотрудники ОГПУ написали: «В селе Загорново... со стороны организовавшейся группы, в состав которой входила кулацко-зажиточная часть деревни под руководством местного попа Алексея Петровича Скворцова, велась явная антисоветская агитация, направленная к срыву политхозкампаний, проводимых советской властью на селе, такие как хлебозаготовки, коллективизация, заем и так далее... Со стороны означенной группировки подготовлялось совершение террористического акта путем убийства местного актива деревни».

12 декабря 1932 года отец Алексий был арестован и заключен в Бутырскую тюрьму в Москве. 23 декабря он был допрошен и, отвечая на вопросы следователя, сказал: «Разговаривать... я... остерегался... так как боялся, что меня обвинят в чем-нибудь антисоветском... Проповеди я говорил очень редко. Иногда скажу: “Православные, покайтесь, очистите свои грехи”. Помню, как-то нам прислали на церковь большой налог; денег в церковном ящике у нас не было ни копейки, в силу чего пришлось мне обращаться к верующим: “Православные, нам прислали большой налог, платить нечем, если дорог вам Божий храм, то помогите кто чем может”. В предъявленном мне обвинении в подготовке террористического акта против коммунистов на селе и ведении антисоветской агитации я виновным себя не признаю».

Несмотря на полное отсутствие доказательств вины, 10 января 1933 года священнику было предъявлено обвинение, что он «на протяжении ряда лет руководил контрреволюционной группировкой на селе, подготовлявшей террористические акты против местных коммунистов». 26 февраля 1933 года тройка ОГПУ приговорила отца Алексия к пяти годам ссылки в Казахстан.

После окончания срока священник вернулся служить в храм Архангела Михаила в село Загорново, где оставалась жить его семья. Но на этот раз совсем недолгим оказалось его служение. 25 марта 1938 года он был арестован и заключен в камеру предварительного заключения при Раменском отделении НКВД. На следующий день следователь на допросе спросил его:

– Как часто вы собираетесь в церковной сторожке и с кем?
– Собирались изредка я, диакон и староста, она же и председатель церковного совета. Были и верующие.
– Какие разговоры велись во время сборища в церковной сторожке между вами?
– Разговоры у нас велись – служить или не служить в тот или иной праздник, и разные другие служебного характера.
– Какие разговоры контрреволюционного антисоветского характера велись вами при сборище в церковной сторожке и кем?
– Обсуждали вопрос о наложенном на церковь налоге и, конечно, изливали недовольство непосильным налогом.
– Признаете ли вы себя виновным в контрреволюционных антисоветских разговорах и клевете на руководство партии и правительства?
– Виновным себя не признаю, – ответил священник, и на этом допросы тогда были прерваны.

В это время начались аресты сотрудников НКВД, в том числе был арестован и следователь, ведший дело отца Алексия, и до мая 1938 года о нем как бы забыли. Допросы начались после того, как были назначены другие следователи, и тогда снова стали вызываться штатные свидетели. 14 мая следователь допросил отца Алексия.

– Скажите, признаете ли вы себя виновным в проведении контрреволюционной деятельности и распространении гнусной клеветы о партии и правительстве среди местного населения?
– В предъявленном мне обвинении... виновным себя не признаю и поясняю, что контрреволюционной деятельности я совершенно среди местного населения не проводил, ни с кем никогда даже и не разговаривал и не беседовал, все время находясь дома.

Были вызваны для очных ставок те же свидетели; но отец Алексий заявил, что некоторых свидетелей он вообще видит впервые, а с другими никогда не беседовал. 7 июня 1938 года тройка НКВД приговорила священника к расстрелу. Священник Алексий Скворцов был расстрелян 4 июля 1938 года и погребен в общей безвестной могиле на полигоне Бутово под Москвой.

По материалам книги: «Жития новомучеников и исповедников Российских ХХ века. Составленные игуменом Дамаскиным (Орловским). Июнь». Тверь. 2008. С. 388-392.

Страница новомученика в Базе данных ПСТГУ: о. Алексий Скворцов.

Священномученика иерея Павла

(Успенский Павел Дмитриевич, +04.07.1938)

Священномученик Павел родился 23 мая 1888 года в селе Чернево Московского уезда Московской губернии. Отец его, священник Дмитрий Иванович Успенский служил в местной церкви Успения Пресвятой Богородицы. Священником он был очень деятельным, его тщанием в 1890-х годах был построен новый Успенский храм. В 1910 году священник Дмитрий Успенский занимал должность благочинного по 7-му округу Московского уезда. Кроме Павла в семье были ещё дети, известно о Пантелеимоне и Василии.

В 1904 году Павел окончил Перервинское Духовное училище, в 1911 году – Московскую Духовную семинарию. После этого два года служил учителем Каменковской церковно-приходской школы Богородского уезда. 3 ноября 1913 года Павел Дмитриевич сочетался браком с девицей Анной Александровной Раевской. 15 декабря 1913 года Павел Дмитриевич был рукоположен в диаконы, а 20 декабря – в священники, после чего был назначен настоятелем Троицкой церкви, на место своего тестя.

Через год в семействе Успенских родилась дочь Серафима, а затем другие дети: Константин (1916), Соломонида (1922), Сергий (1925) и Зоя (1932).

С момента октябрьского переворота 1917 года начались гонения на Церковь и её служителей. С 1930 года семью священника обложили непосильными налогами и госпоставками. На отца Павла, как на «служителя культа» госпоставки были установлены в форме так называемого «твёрдого задания», то есть власти требовали выполнять госпоставки в определённый срок, который, как правило, был небольшим. К священнослужителям у сельских властей отношение было особое, ни бедность, ни наличие малолетних детей не уменьшали бремени «обязательств» перед государством. Естественно, отец Павел не выполнил все госпоставки в срок, за что у семейства Успенских сельсовет отобрал корову и надворные постройки. Семья священника постепенно обнищала, и к 1937 году у них уже не было никакого ценного имущества. С 1930 по 1936 г. священника Павла Успенского подвергли лишению избирательного права, естественно поражение в правах распространялось на всю его семью.

В 1930 году Троицкая церковь была закрыта, и отец Павел остался без прихода. Церковное начальство направило его настоятелем в Воскресенскую церковь села Васильевское, где он прослужил до 1932 года. В 1932 году, по всей видимости, Воскресенская церковь также была закрыта, и священник вновь остался без места. За 1932 год отец Павел сменил несколько приходов. Он служил в храме села Чашниково, в Космо-Дамиановской церкви села Болшево Мытищинского района, в церкви Живоначальной Троицы села Царицыно. С конца этого года, до середины 1936 года служил в Михаило-Архангельской церкви села Нехорошево Серпуховского района. В 1936 году Михаило-Архангельскую церковь, видимо, власти закрыли, и священника направили на другой конец Подмосковья. С июля 1936 года он служил в храме Рождества Богородицы села Рудня Куровского района. Неизвестно, сколько времени прослужил он в этом храме, но к 1938 году отец Павел постоянно находился в селе Сафроново и, по словам местных жителей, служил либо в соседней Успенской церкви села Липитино, либо там, куда пригласят.

В 1938 году на отца Павла в Михневском отделе НКВД завели уголовное дело. За один день, 15 марта, чекисты опросили троих свидетелей, которые охотно дали показания против священника. Известно, что один из свидетелей был в довольно близких отношениях с отцом Павлом, часто с ним встречался и беседовал, но, в конце концов, пошёл и добровольно донёс на священнослужителя в НКВД. Доносчик был сам не в ладах с законом, и, видимо, с помощью доноса хотел показать свою лояльность советской власти. Других свидетелей долго искать не пришлось, один был председателем сельсовета, другой – председателем местного колхоза.

19 марта отец Павел был арестован. В его доме провели обыск, но ничего не обнаружили для изъятия, за исключением паспорта. На допросах отец Павел держался очень мужественно, на все обвинения отвечал одной фразой: «виновным себя не признаю».

– Признаёте ли себя виновным в предъявленном вам обвинении, в том, что вы, будучи враждебно настроены к советской власти, проводили антисоветскую контрреволюционную агитацию?
– Виновным себя не признаю.
– Вы проводили антисоветскую контрреволюционную агитацию среди колхозников, говорили, что урожай собирать не надо, т.к. всё равно ничего не получите, он весь пойдёт государству, а вы будете голодать и терпеть нужду. Признаёте себя в этом виновным?
– Виновным себя не признаю.
– Вы среди граждан говорили, что советская власть – есть власть угнетения, угнетения для народа. И когда только избавят нас от этой власти, но скоро будет война, и эту власть к рукам приберут, и народ отмучается от этого угнетения. Признаёте себя в этом виновным?
– Виновным себя в этом не признаю.
– Вы клеветали на Сталинскую конституцию, говорили, что она есть обман для народа. Признаёте себя в этом виновным?
– Виновным себя в этом не признаю.
– Вы подпаивали вином колхозников с тем, чтобы они не ходили на колхозную работу с тем, чтобы сорвать уборку урожая. Признаёте себя в этом виновным?
– Виновным себя не признаю.
– Следствие требует дачи правдивых показаний о вашей антисоветской контрреволюционной деятельности.
– Виновным себя не признаю, так как я никакой антисоветской контрреволюционной агитации не вёл. Больше добавить к делу ничего не могу.

В протоколе допроса от 25 марта следователь повторяет все предыдущие вопросы, но вновь получает ответ: «Виновным себя не признаю». Видя упорство священника, сотрудники НКВД решили организовать очную ставку со свидетелем, который донёс на отца Павла. После очной ставки священника заставили подписать протокол, что он согласен с окончанием следствия.

14 мая 1938 года был составлен документ об окончании следствия, и следственное дело представлено на рассмотрение Особого Совещания НКВД СССР. 7 июля 1938 года дело было рассмотрено Судебной тройкой при УНКВД. Тройка постановила: «Успенского Павла Дмитриевича расстрелять. Лично принадлежавшее имущество конфисковать». 4 июля 1938 года священномученик Павел (Успенский) был казнён на Бутовском полигоне.

По материалам официального сайта Ступинского благочиния.

Страница новомученика в Базе данных ПСТГУ: о. Павел Успенский.

Священномученика иерея Иоанна

(Будрин Иван Георгиевич, +21.06.1918)

Священномученик Иоанн родился в 1866 году. В 1886 году Иван Георгиевич окончил Пермскую Духовную семинарию и в 1889 году был рукоположен во священника к Покровской церкви села Верхний Яр Шадринского уезда Пермской губернии. В 1902 году отец Иоанн был назначен катехизатором на 1903 год. В 1908 году он был награжден камилавкой.

После захвата власти в стране безбожниками наиболее жестокие гонения обрушились на Екатеринбургскую и Пермскую епархии. Несмотря на жестокие нравы, пробудившиеся и окрепшие во время гражданской войны, мужественный пастырь безбоязненно стал обличать безбожников-большевиков за их беззакония и был ими жестоко замучен 21 июня 1918 года – прежде чем убить, палачи выдергивали у него волосы из бороды и головы.

По материалам книги: «Жития новомучеников и исповедников Российских ХХ века. Составленные игуменом Дамаскиным (Орловским). Июнь». Тверь. 2008. С. 383.

Страница новомученика в Базе данных ПСТГУ: о. Иоанн Будрин.

Преподобномученика иеромонаха Ионы

(Санков Иван Андреевич, +04.07.1938)

Преподобномученик Иона (в миру Иван Андреевич Санков) родился 20 июля 1873 года в селе Солчино Луховицкого уезда Рязанской губернии (ныне Луховицкий район Московской области) в благочестивой купеческой семье. Отец его, Андрей Никитович Санков, занимался хлебной торговлей в Москве, и вся семья в это время жила вместе с ним. В 1884 году, когда Ивану исполнилось одиннадцать лет, тяжело заболела его мать и по совету врачей она уехала на родину в село Солчино, где у семьи был дом и небольшой земельный участок, и взяла его с собой. Живя в Солчино, Иван окончил два класса, но тут скончалась мать, и он возвратился в Москву к отцу. Здесь Иван закончил свое образование и стал заниматься вместе с отцом торговлей, но сердце благочестивого юноши не было расположено ни к занятию торговлей, ни к семейной жизни. Традицией в их семье было, чтобы кто-то из детей посвящал свою жизнь служению Богу, становясь за всех родных сугубым молитвенником, и Иван пожелал уйти на Афон и принять монашество. Отец с радостью дал на это свое согласие и родительское благословение. В 1893 году Иван отправился на Афон и поступил послушником в Пантелеимонов монастырь, где через некоторое время он был пострижен в мантию с именем Иона, а затем рукоположен в сан иеромонаха.

1 марта 1914 года иеромонах Иона был командирован на подворье Пантелеимонова монастыря в Константинополь в Турцию, где он прослужил до начала войны Турции с Россией в июле 1914 года, когда все русские подданные были из Константинополя высланы. По прибытии в Россию отец Иона был определен служить на подворье Пантелеимонова монастыря в Одессе и прослужил здесь до закрытия подворья в 1923 году. Лишившись храма, отец Иона перешел служить в Благовещенскую церковь в Одессе, где прослужил до 1927 года, когда власти и эту церковь закрыли. Отец Иона стал служить в храме Всех святых на кладбище, но в 1930 году и эта церковь была закрыта.

В этом же году отец Иона получил с родины письмо, в котором его знакомые писали, что у них в селе Алпатьево, находящемся в нескольких километрах от села Солчино, скончался священник и они приглашают его служить в этом храме. Отец Иона тут же отправился на родину и был направлен священноначалием служить в храм в село Алпатьево, где и прослужил до своего ареста.

В конце 1937 года сотрудники НКВД допросили председателя сельсовета и председателя колхоза в Алпатьево, а также дежурных свидетелей, которые показали, что в 1937 году был поставлен вопрос о закрытии храма и передаче здания под школу. По этому поводу было созвано собрание. Узнав об этом, священник сообщил верующим, которые тут же пошли на собрание и воспрепятствовали закрытию храма, едва не доведя и само собрание до срыва. Священник ежедневно беседует с женщинами, особенно со вдовами, и те собираются к нему в сторожку при церкви, где он живет. Одна из женщин показала, что хотя она сама разговоров между священником и верующими никаких не слышала, так как при ее приближении верующие тут же прекращают беседу, но благодаря его агитации хозяйка дома, где она снимает комнату, заставляет своих детей молиться Богу.

24 февраля 1938 года отец Иона был арестован и заключен в тюрьму в городе Коломне. При аресте священнику было предъявлено постановление на арест и предложено его подписать, но отец Иона отказался подписывать. В тот же день следователь допросил священника.
– Среди вашей переписки найдена записка следующего содержания: «Говорил о предстоящем пришествии антихриста, сперва коллективного, а затем воплощенного в отдельном лице». Скажите, кто это говорил и как понимать содержание вашей записки? – спросил следователь.
– Эта записка написана мной, выписана из Библии, но что эти слова значат, разъяснить и я не могу, и сам заинтересовался этими словами и выписал их, — ответил отец Иона.
– Вас обвиняют в контрреволюционной агитации среди населения и распространении контрреволюционной клеветы о руководителях партии и правительства, а также в высказывании недовольства против существующего строя.
– Контрреволюционной агитацией и распространением контрреволюционной клеветы против существующего строя я не занимался и виновным себя в этом не признаю, – ответил священник.

После допросов священника следователь снова допросил свидетелей. После допросов свидетелей следователь снова приступил к допросу священника, который к этому времени уже третий месяц находился под арестом в тюрьме.

– Признаете ли вы себя виновным в том, что среди колхозников села Алпатьева вели контрреволюционную агитацию против существующего строя, распространяли гнусную контрреволюционную клевету на руководителей партии и правительства? В июле 1937 года вы организовали женщин выступить против закрытия церкви. Подтверждаете ли вы это? – спросил следователь.
– В предъявленном мне обвинении в контрреволюционной агитации виновным себя не признаю. Также не было с моей стороны никакой агитации среди женщин в июле 1937 года против закрытия церкви.

7 июня 1938 года тройка НКВД приговорила отца Иону к расстрелу. После решения тройки отец Иона был перевезен в Таганскую тюрьму в Москве. Иеромонах Иона (Санков) был расстрелян 4 июля 1938 года и погребен в общей безвестной могиле на полигоне Бутово под Москвой.

По материалам книги: Игумен Дамаскин (Орловский) Мученики, исповедники и подвижники благочестия Русской Православной Церкви ХХ столетия. Жизнеописания и материалы к ним. Книга 7. Тверь, 2002. С. 96-101.

Страница новомученика в Базе данных ПСТГУ: о. Иона (Санков).

Мученика Никиты

(Сухарев Никита Андреевич, +04.07.1942)

В 1939 году в городе Орехово-Зуево Московской области был закрыт последний из служивших еще тогда в районе храмов – Рождества Богородицы. Однако верующие в городе не согласились с этим. По советским законам хлопотать об открытии храма могла только зарегистрированная властями двадцатка. Часть людей к этому времени уже выбыла из состава двадцатки, другая – проявила равнодушие к судьбе храма, а иные оказались и малодушны. Учитывая это, в мае 1940 года прихожане переизбрали членов двадцатки, избрав старостой Дмитрия Ивановича Волкова (память мученика Димитрия (Волкова) празднуется 19 февраля/4 марта). Одним из членов двадцатки стал Никита Андреевич Сухарев.

Пока верующие занимались поисками священника, власти под разными предлогами стали отказывать им в разрешении на открытие храма, указывая, что сначала должен быть сделан ремонт, а затем только зарегистрирован священник. Прихожане собрали три тысячи рублей, на них уплатили за бездействующий храм все налоги и сделали ремонт; после этого Дмитрий Волков и Никита Сухарев пришли на прием к председателю горсовета с просьбой об открытии храма, но тот ответил, что ничем помочь им не может, так как на митингах рабочие местных фабрик требуют закрытия храма. Такой же ответ был получен и от чиновников Мособлисполкома. Члены двадцатки приняли решение продолжать хлопоты и обратиться с жалобой в Верховный Совет.

15 мая 1941 года Дмитрий Иванович и Никита Андреевич отправились в приемную Верховного Совета с жалобой на действия местных властей и с просьбой открыть храм. Но ответа на свою жалобу верующие не дождались. Добиваясь прекращения активной деятельности двадцатки, местный отдел НКВД завербовал в секретные осведомители одного из членов двадцатки, предполагая с помощью провокацийи лжесвидетельств воспрепятствовать открытию храма. Осведомитель донес, что руководящую роль в хлопотах по открытию храма играет Никита Андреевич Сухарев, который, исходя из своих глубоких религиозных убеждений, ходатайствует за его открытие. О старосте Дмитрии Ивановиче были собраны сведения, что он «ведет активную борьбу за сколачивание церковного актива и открытие бездействующей церкви в городе Орехово-Зуево. Является ходоком и пишет заявления руководителям партии и правительства... призывает верующих к активным массовым действиям за открытие церкви…»

22 июня 1941 года, в день начала Великой Отечественной войны, руководство Московского НКВД постановило арестовать ходоков; на следующий день староста храма Дмитрий Иванович Волков и член церковной двадцатки Никита Андреевич Сухарев были арестованы.

Мученик Никита родился в 1876 году в деревне Починки Егорьевского уезда Рязанской губернии в семье крестьян Андрея Кузьмича и Анисии Алексеевны Сухаревых. Никита окончил сельскую школу и работал ткачом на одной из орехово-зуевских фабрик. Ко времени ареста Никита Андреевич по преклонности лет был на пенсии; он был допрошен в ту же ночь, что и староста – 24 июня.

– Что желаете заявить следствию по поводу вашего ареста? – спросил его следователь.
– Хочу заявить, – сказал Никита Андреевич, – что, возможно, я арестован за хранение церковной литературы, за то, что состоял в церковной общине и принимал активное участие в открытии церкви в городе Орехово-Зуево.
– Вы арестованы за активную контрреволюционную деятельность. Признаете себя в этом виновным?
– Я контрреволюционных действий не совершал.
– А распространение среди окружающих вас лиц клеветнических антисоветских измышлений, направленных на опорочивание советской действительности? Разве это не контрреволюционные преступления?
– Я этого никогда не говорил.
– Объясните тогда, почему люди из вашего окружения, будучи допрошены в качестве свидетелей, показали, что вы личность, антисоветски настроенная и ведущая антисоветскую агитацию?
– Я не знаю, почему так про меня показывают, так как я антисоветскими разговорами не занимался.

2 июля 1941 года следователь снова допросил Никиту Андреевича.

– Вы в Москву ездили хлопотать об открытии церкви?
– Да, ездил два раза.
– Вы лично церковный налог с населения собирали?
– Нет, церковный налог я не собирал, а сами верующие приходили и приносили деньги.
– Но вы высказывали при этом контрреволюционные мысли и агитировали за открытие церкви?
– Контрреволюционных действий не было. Только говорил, что в Писании сказано, что настанет время, когда пойдет сын на отца и дочь на мать.

7 июля 1941 года Никите Андреевичу было предъявлено обвинение в контрреволюционной деятельности.

– Признаете себя виновным по существу предъявленного обвинения? – спросил его следователь.
– Нет, не признаю. Я только выражал свое недовольство невозможностью открыть церковь.
– Следствие еще раз предлагает продумать свое поведение и на последующих допросах приступить к даче правдивых показаний, – заявил в завершение допроса следователь.

В июле 1941 года немецкие войска стали стремительно продвигаться к Москве, и город был объявлен на военном положении. Следователи, ведшие дела арестованных, отбыли в глубокий тыл, в город Омск, туда же этапом вслед за ними были отправлены и подследственные. Сотрудники НКВД за хлопотами эвакуации не успели допросить в качестве свидетелей секретных осведомителей, и дело оказалось лишенным показаний свидетелей. Дмитрий Иванович и Никита Андреевич были заключены в омскую тюрьму, и с 3 сентября 1941 года круглосуточные изнурительные допросы возобновились, но виновным в антисоветской деятельности Никита Сухарев себя так и не признал.

4 сентября 1941 года следствие было закончено, и следователь в обвинительном заключении написал: «Учитывая, что в контрреволюционной деятельности Сухарев и Волков изобличаются оперативными материалами, которые не могут быть использованы в судебном заседании, следственное дело целесообразно направить на рассмотрение Особого Совещания при НКВД СССР».

27 декабря 1941 года Особое Совещание при НКВД приговорило Дмитрия Ивановича Волкова и Никиту Андреевича Сухарева к пяти годам ссылки в Омскую область. Несмотря на приговор к ссылке, они, однако, не были освобождены из тюрьмы. Преклонный возраст, едва переносимые условия этапа, изнурительные круглосуточные допросы, содержание в тюрьме на голодном пайке, да еще во время войны, когда и солдаты не получали в достатке продуктов, быстро приблизили их смерть. Церковный староста Дмитрий Иванович Волков скончался 4 марта 1942 года в омской тюрьме № 1 и был погребен в безвестной могиле. Член церковной двадцатки Никита Андреевич Сухарев скончался через четыре месяца в той же тюрьме, 4 июля 1942 года, и также был погребен в безвестной могиле.

По материалам книги: «Жития новомучеников и исповедников Российских ХХ века. Составленные игуменом Дамаскиным (Орловским). Июнь». Тверь. 2008. С. 398-408.

Страница новомученика в Базе данных ПСТГУ: мч. Никита (Сухарев).