на главную
ПСТГУ
 
Регистрация
Забыли пароль?

Сведения об образовательной организации Во исполнение постановления Правительства РФ № 582 от 10 июля 2013 года, Приказа Федеральной службы по надзору в сфере образования и науки от 29 мая 2014 г. № 785

Пострадавшие за Христа
12 сентября (30 августа ст.ст.).
Сщмч. Петра пресвитера (1918); сщмч. Павла пресвитера, прмц. Елисаветы и мч. Феодора (1937); прмч. Игнатия (1938); св. Петра исп., пресвитера (1972).

Священномученика иерея Петра

(Решетников Петр, +11.09.1918)

Отец Петр Решетников был священником церкви села Ерши Осинского уезда Пермской губернии. 11 сентября 1918 года после жестоких пыток и издевательств батюшка был расстрелян красноармейцами. На Юбилейном Архиерейском Соборе Русской Православной Церкви священномученик Петр был прославлен в лике святых.

По материалам Базы данных ПСТГУ

Священномученика протоиерея Павла

(Малиновский Павел Васильевич, +25.08.1937)

Священномученик Павел Васильевич Малиновский родился 15 октября 1874 года в семье диакона Троицкой церкви села Шелота Вельского уезда Вологодской губернии. В 1894 году он окончил Вологодскую Духовную семинарию и 13 декабря 1894 года был назначен на должность надзирателя Усть-Сысольского Духовного училища, в каковой состоял до 31 декабря 1897 года.

14 ноября 1897 года епископом Вологодским и Тотемским Алексием отец Павел был определен на должность священнослужителя и 28 января 1898 года епископом Великоустюжским Гавриилом рукоположен во священника к Усть-Вымской Благовещенской церкви.

С 1898 года будущий священномученик состоял заведующим и законоучителем Усть-Вымской мужской двухклассной Церковно-приходской школы. За радивое отношение к своей работе он в 1902-1905 годах состоял в должности депутата по делам следственным и хозяйственным по II благочинническому округу Яренского уезда.

В 1905-1917 годах священник Малиновский был благочинным II благочиннического округа Яренского уезда и за усердную и полезную службу 29 марта 1905 года был награжден набедренником.

В 1906-1910 годах он был законоучителем Вогваздинского земского училища, а в 1909-1914 годах был заведующим Усть-Вымской женской церковно-приходской школы.

14 апреля 1910 года отец Павел был награжден скуфьей, определением Священного Синода от 25 марта 1917 года награжден камилавкою, а также был награжден серебряной медалью в память 25-летия церковных школ.

После 1918 года отец Павел Малиновский проживал в селе Усть-Вымь, где до 1933 года был настоятелем Усть-Вымской Благовещенской церкви. Будучи благочинным, он возглавлял приходы, находящиеся в подчинении Патриарху Тихону. После закрытия Благовещенской церкви отец Павел служил в Ыбской Свято-Казанской церкви того же прихода а после закрытия в июне 1935 года Ыбской Свято-Казанской церкви был вынужден занимался крестьянским хозяйством.

В 1918 году священник был обложен контрибуцией в 500 рублей, в 1921 году привлекался за то, что не сдавал церковные ценности, а в 1931-1932 годах состоял на учете КОО ОГПУ как «антисоветский элемент» – «сгруппировал вокруг себя монашество, через которых ведет антисоветскую деятельность». В 1936 году отец Павел привлекался к ответственности по статье 192 УК РСФСР, но был оправдан по суду.

6 августа 1937 года священник Павел Малиновский был арестован, содержался в Сыктывкарской тюрьме НКВД. Он обвинялся, в частности, в том, что «систематически вел контрреволюционную деятельность за открытие церкви в деревне Казанский Иб». 23 августа 1937 года тройкой при УНКВД Коми АССР по статье 58.10 УК РСФСР отец Павел был приговорен к высшей мере наказания – расстрелу. Приговор приведен в исполнение 25 августа 1937 года в Сыктывкаре.

Священный Синод Определением от 27 декабря 2001 года причислил иерея Павла Малиновского к лику святых и включил в Собор новомучеников и исповедников Российских ХХ века.

Использован материал сайта Свято-Казанского храма Сыктывкарской и Воркутинской епархии

Страница в Базе данных ПСТГУ

Преподобномученицы монахини Елизаветы

(Ярыгина Елизавета Александровна, +12.09.1937)

Преподобномученица монахиня Елизавета – в миру Елизавета Александровна Ярыгина -родилась в 1879 году в селе Сафроново Яренского уезда Вологодской губернии (ныне Архангельская область, Ленский район) и происходила из крестьянской семьи. Она поступила послушницей в Кылтовский Крестовоздвиженский женский монастырь (Яренский уезд, Вологодскоая губерния), а в 1918 была пострижена в монахини. После закрытия монастыря она служила псаломщицей в Сретенской церкви села Выльгорт Сыктывдинского района республики Коми. 4 августа 1937 года матушка Елизавета была арестована с обвинением в «активной контрреволюционной деятельности и распространении слухов о скором развале колхозного строительства и советской власти». Виновной себя она не признала. Тройка при УНКВД Коми АССР приговорила монахиню Елизавету (Ярыгину) к высшей мере наказания. 12 сентября 1937 года монахиня Елизавета была расстреляна недалеко от города Сыктывкара. Преподобномученица была причислена к лику святых определением Священного Синода Русской Православной Церкви от 6 октября 2001 года.

По материалам Базы данных ПСТГУ

Мученика Феодора

(Иванов Федор Михайлович, +11.09.1937)

Феодор Михайлович Иванов родился в 1895 году в городе Тобольске. Отец его работал курьером и сторожем в государственном архиве Тобольска и подрабатывал шитьем мужской одежды. В 1911 году отец умер и на руках матери осталось десять человек детей, причем, младшему было всего десять месяцев. Мать, чтобы поддержать семью, поступила на работу в архив и исполняла обязанности почившего мужа, подрабатывая рукоделием.

С детства Феодор прислуживал в соборе. Собор был холодным, и Феодор, ночуя в нем, не раз сильно простужался. В тринадцать лет Феодор заболел суставным ревматизмом и через год стал инвалидом — паралич ног. Первые несколько лет у него были такие сильные боли, что временами он от боли кричал.

В 1916 году, во время торжественной канонизации святителя Иоанна Тобольского, Феодора посетила Александра Васильевна Дулепова, знакомая с семьей Государя, и предложила матери Феодора, Елизавете, показать сына доктору Деревенко, лечившему наследника.

После осмотра доктор сказал:

— Диагноз правильно поставили, а вот лечили неверно. Лекарство, которое первым давали, надо было давать вторым, а второе — давать сначала. К сожалению, не имею возможности взяться за его лечение, а то бы он у меня по комнате с палочкой, но похаживал.

В другой раз Александра Васильевна договорилась, что во время праздничной службы Иоанну Тобольскому Феодора приложат к мощам святителя.

Было множество народа — архиереи, священники, паломники со всей России; во время пения «Хвалите имя Господне» Феодора приложили к святым мощам, и с этого времени боли у него в ногах прекратились.

За его глубокую веру народ относился к Феодору с большим уважением, и многие посещали его. Приходили монахи, священники, архиереи. Иной раз в соборе шла всенощная, начиналось елеопомазание, архиерей сколько-нибудь народа помажет, его заменит священник, а архиерей уходил к Феодору, его помазывал, а затем всех домашних. Из ссыльных священников Феодора посещали настоятель Марфо-Мариинской обители в Москве о. Митрофан Серебрянский и о. Георгий Скрипка. Многие духовные лица писали ему, желая получить совет и утешение. Болящий Феодор почитался народом как великий утешитель скорбящих душ и безотказный молитвенник. Особенно народ устремился к нему после того, как в начале тридцатых годов было арестовано почти все духовенство.

В 1937 году Тобольский отдел НКВД начал широкие аресты среди населения. За один месяц было арестовано сто тридцать шесть человек, среди них много священников и верующих крестьян. В августе власти предупредили Феодора, что если к нему не перестанут ходить люди, то его арестуют. Но он не мог отказать ищущим утешения и помощи.

Вскоре к нему пришли с обыском — забрали книги и переписку, а вечером того же дня его навестила сестра Евгения с мужем; Феодор был радостный и спокойный.

— У тебя сегодня кто-нибудь был? — спросила Евгения.
— Были. Они очень скоро снова придут. Да что на них внимание обращать.

Сотрудники НКВД пришли через несколько дней.

— Кто дома есть? — спросил один из них.
— Все дома, — ответила Евгения Михайловна.
— И хорошо. Федора Иванова мы забираем.

Евгения прошла в комнату к Феодору, военный за ней.

— Федя, вот здравствуй. Гости к тебе понаехали.
— Ну и что же, я всегда рад гостей принимать, — кротко ответил подвижник.
— Мы вас забираем, — сказал военный.
— Ну что же, раз у вас есть такое распоряжение, то я подчиняюсь власти.

Феодор лежал все эти годы в постели в длинной рубахе, и мать его, Елизавета Иванова, пошла за костюмом, единственным у него, приготовленным на смерть, но ее остановили:

— Не понадобится, не нужен будет.

Приготовили носилки. Подошедший сотрудник НКВД сказал:

— Ну, давайте будем класть. — А сам вполголоса спросил у Феодора: — А как же вас брать?
— А вы вот так сделайте руки, — он показал, — взамок, и перекиньте мне за голову. А второй за ноги пусть держит.

Ноги у него не гнулись, были как палки, но чувствительности не потеряли.

Один из них подхватил его за ноги, но, сразу почувствовав огромную силу подвижника, от испуга вскрикнул и бросил Феодора. Подбежала сестра, подхватила ноги больного и закричала на них:

— Изверги! Что вы делаете над больным человеком? Что у вас за спешка такая?
— Не волнуйся, — с любовью, утешительно произнес Феодор, — тебе вредно волноваться.

Наконец, положили его на носилки. Он помолился и говорит:

— Дорогие мои, мамочка и сестра, не ждите меня и не хлопочите; вам все равно правды не скажут. Молитесь. Не плачьте обо мне и не ищите!

У Евгении была шапочка красная, вроде берета. Феодор сказал ей:

— Ты дай мне свою шапочку. Я хоть красный цвет не больно люблю, но пускай это будет на память, на сколько бы этой памяти ни хватило.

Он надел шапочку, и его увезли в тюрьму. В камере Феодора положили лицом к стене, чтобы он никого не видел, и запретили ему разговаривать.

Евгения со своим мужем Геннадием Хилковым несколько дней носили передачи в тюрьму. Вскоре власти арестовали Геннадия; из заключения он не вернулся [*4].

В тюрьме Феодора ни о чем не спрашивали, на допросы не носили и следователь в камеру не приходил. И никого из ста тридцати шести арестованных в одно время с ним также не спрашивали о Феодоре. Все обвинение основывалось на справке, данной председателем Тобольского уездного совета [*5]. 11 сентября Тройка УНКВД приговорила его к расстрелу. Феодор был расстрелян в Тобольской тюрьме, на территории которой и погребен.

Тогда же была арестована монахиня Иоанновского монастыря Рафаила. Незадолго перед обыском у Феодора она принесла к нему в дом две церковные книги и сказала:

— Ты болящий, к тебе не придут искать.

Вскоре после ареста монахиня Рафаила была расстреляна.

После своей мученической кончины Феодор не оставляет своим молитвенным предстательством всех, кто обращается к нему за помощью. До сего времени многие по его молитвам получают исцеление, особенно те, у кого болят ноги.

Использован материал книги: Иеромонах Дамаскин (Орловский) Мученики, исповедники и подвижники благочестия Русской Православной Церкви ХХ столетия. Жизнеописания и материалы к ним. Книга 2. - Тверь: "Булат" , 1996 год, стр. 276-280.

Страница в Базе данных ПСТГУ

Преподобномученика схиархимандрита Игнатия

(Лебедев Александр Александрович, +11.09.1938)

Преподобномученик Игнатий (в миру Александр Александрович Лебедев) родился 28 мая 1884 года в городе Чухломе Костромской губернии в благочестивой семье Александра Константиновича и Марии Философовны Лебедевых. Мать его была дочерью секретаря земского суда, отец – секретарем съезда мировых судей города Чухломы. За ревностное и безупречное исполнение своих обязанностей̆ Александр Константинович был произведен в надворные советники и награжден тремя орденами.

Александр Александрович окончил Солигалическое Духовное училище, Костромскую Духовную семинарию и в 1903 году поступил в Казанский ветеринарный институт. Наряду с занятиями в институте Александр стал регулярно посещать богослужения в Спасском монастыре в Казани, настоятель которого, архимандрит Варсонофий, стал первым духовным наставником благочестивого юноши. Живя в Казани, Александр познакомился со схиархимандритом Гавриилом (Зыряновым), которому он поведал о своем желании стать иноком. 25 апреля 1905 года отец Гавриил благословил его на иночество, сказав, что «его желание монашества есть звание Божие».

Углубляясь в чтение духовной литературы, Александр делал выписки из наиболее для него близкого и поучительного. По упадку благочестия, по обращению интересов образованного общества к материальному это время духовно чуткими людьми стало ощущаться как последнее, и потому юношу особенно интересовало то, что святые отцы говорили об этом, как советовали спасаться в этих условиях.

Александр, читая Патерик, отмечал для себя: «Преподобный Пахомий, узнав, какое в последние дни будет среди иноков небрежение, леность, и помрачение, и падения и что наружность только в них будет иночества, рыдал о том горько. Явился ему Господь Иисус Христос и сказал: “Дерзай, Пахомий, и крепись, ибо семя твое духовное не оскудеет до скончания века, и многие из тех, кто придет после тебя, из глубины мрачного рва Моею помощью спасутся и явятся выше нынешних добродетельных иноков.

Ибо нынешние наставляются примером твоего жития и просвещаются добродетелями, а те, кто будут после тебя, которых видел ты во мрачном рве, не имеющие наставников, способных вывести их из мрака, собственным своим произволением отскочив от тьмы, усердно пойдут светлым путем Моих заповедей и угодными Мне явятся. Иные же напастями и бедами спасутся и сравняются великим святым. Истинно говорю тебе: они получат то же спасение, что и нынешние иноки, проводящие совершенное и непорочное житие”».

Летом 1905 года Александр попросил родителей благословить его на иноческий путь, на что и получил благословение. После этого он посетил Свято-Смоленскую Зосимову пустынь, расположенную неподалеку от Троице-Сергиевой Лавры, и попросил настоятеля обители игумена Германа (Гомзина) принять его в число братии, но отец Герман благословил юношу сначала окончить институт, а затем приезжать в обитель. За послушание Александр вернулся в Казань для продолжения образования. Имея твердое намерение оставить мир, он и в Казани жизнь свою строил так, чтобы она стала приготовлением к иночеству, всем прочим интересам предпочитая интересы духовные.

Об этом периоде своей жизни он писал впоследствии игумении Казанского монастыря Варваре: «Как Вам известно, начатки монашества и даже самое понятие о духовной жизни я получил в Казани, во дни моего студенчества. Батюшка отец Гавриил, матушка Аполлинария, батюшка Варсонофий – вот мои земные руководители и наставники, а невидимые и небесные наставники были и есть: Царица Небесная, ко святой иконе Которой – Казанской – я всегда имею особую любовь и во дни казанского жития всегда притекал к ней; затем – святитель Варсонофий, святая обитель которого была как бы домом для души и тела моего.

В храме у святых мощей его я пережил лучшие часы и минуты моей жизни, которые не знаю, когда повторятся; службы в сей обители, за которыми я постоянно бывал, – это было воспитание моей души, моя трапеза; при одном воспоминании о них я и сейчас еще чувствую как бы некоторую духовную сытость, так они напитали меня! Еще притекал я за помощию и к святителю Гурию. Вот с кем, главным образом, и каким духовным родством связана душа моя в богоспасаемом граде Казани».

Сдав последние экзамены в институте, не дожидаясь получения диплома и не заезжая к родителям, Александр отправился в Зосимову пустынь, войдя в нее 4 мая 1908 года. «В сей день, – записал он впоследствии, – в 1908 год многогрешный Александр во исполнение своего давнего и нетерпеливого желания пришел в Смоленскую Зосимову пустынь и принят отцом игуменом Германом». Отец Герман, принимая его в обитель, сказал: «Вы исполнили послушание – окончили институт, и мы исполним наше слово – примем вас в число братии».

Зосимова пустынь славилась своим уставным богослужением. Игумен Герман считал, что только тогда монахи будут иметь успех в делании духовном, когда будет налажено истовое православное богослужение. Служба в обители была центром жизни всех ее насельников. Она совершалась без сокращений, неспешно, с хорошим пением.

«Зосимовский инок тих и незлобив, – писал автор брошюры о пустыни, – с любовью и приветливостью встречает он каждого приходящего, не различает он бедного и богатого. Не разговорчив, не многоречив пустынный инок, но он уже одним видом своим много скажет тебе без слов. Тиха и проста по виду благословенная обитель. Дух этой великой простоты особенно запечатлен в богослужении, составляющем средоточие зосимовской жизни. Тихо и мерно идет служба. Медленно и плавно чтение и пение. Все проникнуто духом глубокого смирения и покаянного умиления. Все так благочинно и, вместе, так просто. Зосимовское богослужение сильно и неотразимо действует на душу: в нем звучит искренний голос любви к Господу и ко всем людям, как братьям о Господе».

Сразу же по поступлении в обитель Александр был определен на свое первое послушание – пасти скот. Старцем он избрал себе игумена Германа. В августе 1908 года Александр был одет в подрясник. Ему был поручен уход за скотом и лечение всех монастырских животных. Постепенно он проходил все монастырские послушания: пел на клиросе, работал в аптеке, продавал книги и иконы в монастырской лавке, выполнял полевые работы, трудился в просфорне. Конный двор также был в ведении Александра, и игумен Герман сказал однажды одному из своих духовных детей архипастырей о смиренном послушнике: «Какое у меня золото на конюшне сокрыто!»

17 марта 1910 года Александр был пострижен игуменом Германом в рясофор. По благословению старца он значительную часть своего времени посвящал чтению духовных книг, изучая труды преподобных Симеона Нового Богослова и Исаака Сирина в переводе преподобного Паисия Величковского, о котором Александр впоследствии говорил, что он наиболее точен в сохранении духа преподобных отцов. Особой любовью пользовались у Александра труды святителя Игнатия (Брянчанинова). В писаниях святителя он находил ответы на волнующие его вопросы подвижничества своего времени, в нем он видел подвижника близкого своим взглядам и переживаниям.

В начале 1915 года отец Герман представил митрополиту бумаги на пострижение в мантию Александра и других из братии. В письме схиархимандриту Гавриилу Александр писал: «Приближается день вступления в тот подвиг, на который Вы меня благословили еще десять лет тому назад. Поэтому у Вас прошу Вашего отеческого благословения и святых молитв, да укрепит Господь меня, многонемощного и многострастного, начать новую жизнь в обновленном духе с неугасающей ревностью о Господе».

В Великую среду Александр был пострижен в мантию с именем Агафон, в честь преподобного Агафона подвижника Египетского, память которого празднуется святою Церковью 2 (15) марта. В этот день он записал: «18 марта 1915 года. День пострига. Родители! И есть сын у вас – и нет его, и умер он – и жив он! (Господи! Всегда бы таким себя чувствовать!) Охватит сердце твое злоба – хватайся руками за сердце... а там на Кресте Сама Любовь – Христос распятый. Все хороши, все добры зело».

Перед исповедью отец Герман сказал постригаемому: «Если хочешь, чтобы я тебя принял от Евангелия, так вот тебе мои заповеди; если согласишься их выполнить, то я приму тебя». – «Я, конечно, согласился, – вспоминал Александр. – Заповеди: 1) не ездить на станцию, 2) не выходить без дела за ворота, 3) не читать газеты, 4) не празднословить».

Вскоре после пострига отец Агафон тяжело заболел гриппом, который осложнился энцефалитом. Последствия этой болезни в виде паркинсонизма остались у него на всю жизнь. В это время кроме обычных своих послушаний он исполнял обязанности письмоводителя при игумене.

2(15) декабря 1918 года епископ Феодор (Поздеевский) в Троицком соборе Данилова монастыря рукоположил монаха Агафона в сан иеродиакона, а 9 октября 1920 года в храме Троицкого Патриаршего подворья Патриарх Тихон рукоположил его в сан иеромонаха.

На каких бы послушаниях отцу Агафону ни приходилось трудиться, он никогда не прерывал внутренней духовной работы. Внимательный ученик строгого старца, он воспитывал себя в нищете духовной, находя удовлетворение душе своей в строгом иноческом делании. После рукоположения в сан иеромонаха он первое время старался сторониться людей, посетителей монастыря, ограничиваясь лишь краткими ответами на задаваемые вопросы.

30 января 1923 года скончался игумен Герман, и вскоре Зосимова пустынь была закрыта. Отец Агафон по благословению иеросхимонаха Алексия (Соловьева) переехал в Москву. Его приютили духовные дети отца Алексия, жившие на Троицкой улице, неподалеку от Патриаршего подворья. Хотя семья, в которой он поселился, была многодетной, ему дали отдельную комнату, которая стала на несколько лет его кельей.

«Келья была маленькая, в одно окошечко, выходившее в сад бывшего Патриаршего подворья. Туда не проникала уличная суета. В переднем углу справа от окна стоял киот с иконами. Вдоль стены была убогая постелька, покрытая куском полосатого ситца. Кроме киота, были две большие иконы: Господа Вседержителя с Евангелием и Божией Матери Черниговской. Над постелькой висели портреты старцев. Из других святынь у батюшки были очень почитаемые им мощи святых мучеников, лежавшие в верхнем отделении киота, часть пояса Пресвятой Богородицы, мощи преподобного Сергия Радонежского в небольшом серебряном медальоне и большой медный крест – благословение из Казани», – вспоминала духовная дочь отца Агафона.

В октябре 1923 года епископ Варфоломей (Ремов) пригласил отца Агафона и некоторых других из братии Зосимовой пустыни в создаваемое им братство в Высокопетровском монастыре. 18 мая 1924 года епископ Варфоломей возвел отца Агафона в сан архимандрита и назначил наместником монастыря. Главным деланием отца Агафона в монастыре стала исповедь монашествующих и приходящих в монастырь богомольцев. Владыка Варфоломей предоставил ему просторный левый клирос храма во имя преподобного Сергия Радонежского. Вначале отца Агафона ожидало два-три человека, но со временем людей становилось все больше и больше; он был очень внимательным духовником, и скоро вокруг него собралась самая большая паства в Петровском монастыре. Его духовническая деятельность не у всех, однако, находила сочувствие. Были прихожане, которые говорили, что он рано начал старчествовать, были скорби и от братии.

В середине 1924 года Петровский монастырь был закрыт и монашествующие нашли прибежище в одной из московских церквей на Антиохийском подворье.

Вскоре епископу Варфоломею удалось отхлопотать стоявший в то время закрытым большой холодный Боголюбский собор, находящийся неподалеку от входа в монастырь. Здесь братия подвизалась в течение нескольких лет. В это время архимандрит Агафон совершал литургию лишь в воскресные дни, в остальные дни он исповедовал на отведенном ему владыкой левом клиросе. По воспоминаниям очевидцев, отец Агафон исповедовал, сидя в маленьком креслице. Он внимательно слушал говорящего, иногда ненадолго закрывал глаза, сам говорил очень мало, лишь иногда задавая какой-нибудь необходимый вопрос; иногда только разрешит грехи, ничего не говоря, иногда скажет слово, которое точно насквозь пронзит душу. Молодых девушек, которые приходили к нему, отец Агафон старался подготовить к монашеству. Некоторые из них, наиболее решительные, сразу разрывали связи с миром и принимали монашество, другие продолжали жить в семье, учиться и работать, не оставляя намерения принять в будущем монашеский постриг.

Духовная дочь отца Агафона вспоминала впоследствии: «Руководство к монашеству не было поспешным, не было делом одного дня, оно не было и внешним; напротив, оно было как сама жизнь: постепенным, простым, повседневным, действующим во всяком случае и событии...

Основой духовного руководства, особенно для идущих по монашескому пути, было искреннее, всестороннее, без утайки откровение всех своих поступков, мыслей и даже начатков этих мыслей. Только после этого откровения батюшка принимал душу и вел ее.

Батюшка считал важным, чтоб мы следили за своими чувствами, мыслями, поступками, за своей душой, чтобы, начиная с того момента, как мы встали, мы отдавали себе отчет в том, что было не как должно.

Приходящий к старцу должен был говорить все, что он переживает, называть вещи своими именами, пусть эти помыслы были некрасивые и пусть было очень трудно их исповедовать. Но чем бывало труднее исповедовать, тем батюшка серьезней становился. Некоторым он говорил: “Я могу хоть день сидеть, слушать, как ты доберешься до главного. Вот ты показала наружность-то, а серединку-то не показала. Орешек надо расколоть, показать, что в орешке, а не только снаружи – скорлупку показать”.

Если не было возможности рассказать отцу весь свой день, мы должны были записать все свои поступки и движения сердца. Иногда это не была настоящая вражда или настоящий грех, а было только мысленное приражение: “Такой-то смутил, на того-то подумала, тем-то огорчилась, на того-то посмотрела не так”. Как встал, как помолился, как пошел, где рассердился, где покричал – все нужно было писать.

Одни писали кратко, другие подробно, кто как умел. Батюшка не требовал, чтобы помыслы были мудреными, напротив, он предостерегал от этого. Больше всего он любил, чтобы после каждого поступка или худой мысли было написано “простите”. “Почаще это слово пиши – это самое полезное”, – учил отец.

В 1926 году батюшка счел, что пришло время положить начало и монашеству. Постепенно, по благословению владыки, он начал совершать тайные постриги в рясофор. Большего батюшка не благословлял. Мы были молодые, но он говорил так: “В ряске проскочишь, – то есть справишься с искушениями в миру: ты же в миру живешь, – а в мантии – запутаешься”.

Батюшка постригал очень избирательно. Постепенно подготавливал человека, тщательно выбирал имя и всегда говорил: “Так как вы без стен монастырских и без одежды монастырской, надо менять вам имя в рясофоре, чтобы у вас был новый предстатель, чтобы вы чувствовали страх перед своим новым святым и радость, что у вас есть новый заступник”. Батюшка хотел, чтобы новая жизнь была более реальна и ощутима в условиях монашества без стен и одежды...

“Батюшка, – бывало, спрашивал его кто-нибудь, – и Вы не устаете с народом?” – “Нет, – односложно ответит он, – никогда не устаю». – “Батюшка, а Вы не боитесь, – к Вам ведь приходят люди всяких профессий: и ученые, и инженеры, и артисты – как Вы им ответите на все их вопросы?” Здесь уж батюшка молчал или только улыбался.

Он говорил мне позднее, что перед тем, как принимать народ, он всегда читал молитву о том, чтобы ему говорить людям не свои слова, а то, что угодно Богу и что им может пойти во спасение. “Прочту молитву, – говорил батюшка, – и бываю всегда покоен”.

Служение батюшки душам человеческим было глубоко самоотверженным. Когда человеку трудно давалось откровение, батюшка готов был положить последние свои силы. “Я готов всю ночь сидеть, – говорил он, – лишь бы ты все мне до конца открыл”.

Батюшка требовал очень усердного исполнения послушания в церкви, у кого оно было, требовал не только честного, но даже ревностного отношения к светским служебным обязанностям, вменяя их во святое послушание. И жизнь наполнялась до краев. Протекая в тех же внешних формах, она получала вдруг иное содержание, все делалось теперь уже во имя Бога и ради Бога – так учил батюшка. Не было великих и малых дел, так как во всем батюшка учил хранить свою совесть. Он не мог спокойно относиться к тому, когда люди делали что-то спустя рукава, и любил во всем порядок...

Все годы службы в Боголюбском храме батюшка еще ходил пешком к себе на Троицкую, правда, уже с провожатым – батюшка как бы падал вперед, его надо было поддерживать – иногда же вынужден был брать извозчика.

Большая загруженность делами наместника монастыря, а еще более – обременение народом, которого становилось все больше и больше, понуждали батюшку в летнее время искать хотя бы малого отдохновения в тишине под Москвой. Ему было необходимо почитать духовные книги, побыть наедине с Господом.

Летом 1927 года появилась такая возможность. В Загорянском (под Москвой, по Северной железной дороге) в небольшом домике над рекой поочередно жили владыка и батюшка...

В Загорянском батюшке пришла мысль устроить скит в Москве, там, где жили старшие сестры, чтобы тем самым положить начало своему городскому монастырю. Насельницами скита становились мать Евпраксия и мать Ксения, во главе со старшей монахиней Евфросинией. Икона Божией Матери “Знамение” освящала тогда комнаты загорянской дачи. Батюшка и благословил учреждаемый скит этой святой иконой, назвав его “Знаменским”.

По мысли батюшки, в скиту должны были находить приют, духовный и телесный отдых все сестры, которые вступали на путь иноческой жизни. Таких, вместе с живущими в скиту постоянно, было уже семь человек...

Батюшка очень любил скит, хотя по болезни ему было трудно часто туда подниматься. Это был чердак... высокого семиэтажного дома, стоящего к тому же на высокой горке. Скит находился в Печатниковом переулке на Сретенке, недалеко от Петровского монастыря. Когда батюшка объяснял путь в скит, он говорил: “Сначала будет широкая лестница – это мир, а потом узенькая дорожка на чердак – это монашеский путь: там и дверь скита”».

Летом 1929 года храм во имя Боголюбской иконы Божией Матери был закрыт и братия Петровского монастыря перебралась в храм преподобного Сергия Радонежского на Большой Дмитровке.

В это время болезнь отца Агафона усилилась и ему стало трудно возвращаться к себе на Троицкую между утренней и вечерней службой. Бедная вдова, которую звали Александра, – она работала дворником и жила неподалеку от храма, – предложила ему свою комнату для отдыха. Александра устроила маленькую нишу, в которой отец Агафон мог полежать и отдохнуть между службами. Когда приходили духовные дети отца Агафона, то она им служила за столом. Впоследствии отец Агафон постриг ее в рясофор и назвал в честь преподобного Иоанна Многострадального. Она скончалась в больнице не старой еще женщиной до ареста отца Агафона.

Рождественским постом 1929 года здоровье отца Агафона резко ухудшилось, и он подал прошение архиепископу Филиппу (Гумилевскому), викарию Московской епархии, о пострижении в схиму. 30 января в день памяти игумена Германа (Гомзина) во Владимирском приделе храма преподобного Сергия Радонежского архимандрит Агафон был пострижен в великую схиму с именем Игнатий в честь священномученика Игнатия Богоносца и в память святителя Игнатия (Брянчанинова), труды которого он издавна и глубоко полюбил. В середине декабря 1931 года отец Игнатий был арестован. В тюрьме его продержали десять дней. Хозяева квартиры, где он жил, стали настаивать, чтобы он прекратил прием духовных детей дома, и он был вынужден переехать жить в другое место, в Никоновский переулок. Монахиня Афанасия (Давыдова) и Вера Вишвякова обменяли свои квартиры на одну, и получилось три комнаты, в одной из которых поселился отец Игнатий.

В октябре 1933 года был закрыт храм преподобного Сергия на Большой Дмитровке и монахи перешли служить в храм Рождества Богородицы в Путинках. В 1934 году, перед праздником Покрова Божией Матери, священноначалие под давлением НКВД запретило схиархимандриту Игнатию прием народа в церкви, и он был отправлен на покой. Отец Игнатий сказал тогда, что поскольку для него все дети духовные равны, то он больше никого принимать на исповедь не будет. Смиряясь перед постановлением церковной власти, отец Игнатий, тем не менее, болезненно переносил невозможность принимать духовных детей; некоторое время он тяжело хворал, сильно страдая от головной боли. В это время батюшка углубился в чтение святоотеческих книг, находя в них ответ и поддержку.

10 апреля 1935 года схиархимандрит Игнатий был арестован и заключен в Бутырскую тюрьму. Тогда же были арестованы иеромонах Косма (Магда), монахини Афанасия (Давыдова) и Агафона (Комарова), Анастасия Печникова и Агриппина Дворецкая, духовная дочь протоиерея Романа (Медведя).

Обосновывая необходимость ареста старца, сотрудники НКВД написали: «Архимандрит Агафон, разыгрывая из себя юродивого (искусственно трясет руками), среди верующих пользовался авторитетом прозорливца и блаженного, имеет большое количество последователей (духовных детей), которые находятся под его полным влиянием, систематически посещают его квартиру, где он обрабатывает их в религиозном и контрреволюционном духе. При этом архимандрит Агафон внушает своим почитателям о необходимости систематического посещения церкви, и в случае невозможности ходить в церковь из-за работы в советских учреждениях он советует уволиться с работы.

Последовательница архимандрита Агафона тайная монахиня Агапия (Агриппина Емельяновна Дворецкая) по его указанию у себя на квартире производит прием верующих, которым она предсказывает будущее и дает советы, проводя при этом антисоветскую агитацию.

Часть последователей архимандрита Агафона по возвращении из ссылки, не получив московского паспорта, по его указанию поселились под Москвой, где под его руководством проводят антисоветскую агитацию. Так, проживающая в городе Можайске монахиня Анастасия Печникова проводит среди населения систематическую антисоветскую агитацию, распространяет ложные слухи о войне и скором падении советской власти».

Во время ареста схиархимандрита Игнатия у него находилась монахиня Агафона (Комарова) и была задержана вместе с ним. 17 апреля сотрудники НКВД выписали ордер на ее арест, в котором писали: «В ночь с 10 на 11 апреля 1935 года, в момент операции по ликвидации контрреволюционной группировки монахов и церковников, в квартире руководителя группировки архимандрита Агафона Лебедева была обнаружена и задержана ночующая там без прописки тайная монахиня Евгения Викторовна Комарова, которая при допросах заявила, что она является духовной дочерью архимандрита Агафона, помогает материально и прислуживает ему, бывая у него в квартире почти ежедневно и часто ночуя там без прописки». Этого было достаточно, чтобы выдвинуть против нее обвинение в контрреволюционной деятельности.

На следующий день после ареста отец Игнатий был допрошен. Отвечая на вопросы следователя, он сказал: «Служа в церкви в Петровском монастыре, затем преподобного Сергия и Рождества в Путинках, я имел около двухсот человек духовных детей, почитателей, которые поддерживают со мной тесную связь, систематически приходя ко мне на исповедь за советами и благословением. Когда я бывал в церкви Рождества в Путинках, туда являлось значительное число верующих, желающих поговорить со мной и получить от меня совет и благословение».

В следующий раз отец Игнатий был допрошен незадолго перед окончанием следствия.

– В предъявленном мне обвинении по статье 58, пункт 10 уголовного кодекса виновным себя не признаю. Действительно, меня на квартире ежедневно навещали мои знакомые, которые делились со мной своими переживаниями, просили у меня советов. Беседы между мной и моими знакомыми обычно были на религиозные темы. Посетители приносили мне продукты и деньги, так как я не имел средств к существованию по увольнении меня за штат в октябре 1934 года, – сказал отец Игнатий.

– Следствие располагает данными, что вы распространяли среди своих почитателей ложные слухи о якобы проводимых советской властью гонениях на религию и верующих; объясните, что именно вы говорили по этому вопросу? – спросил следователь.

– Церкви являются имуществом государства, поэтому советская власть может распоряжаться ими как угодно. При закрытии церквей верующие бывают недовольные этими мероприятиями советской власти, но должны подчиняться, хотя бы и были недовольны. Я верующих, высказывающих недовольство закрытием храмов, призывал к терпению и указывал, что молиться можно еще в других незакрытых храмах.

4 июня 1935 года в больнице Бутырского изолятора врачи освидетельствовали схиархимандрита Игнатия и пришли к заключению, что он «страдает органическим поражением центральной нервной системы в форме энцефалита, выражающемся в скованности, резкой заторможенности движений, маскообразности и затруднении речи... По своему физическому состоянию к труду не годен».

8 июня 1935 года Особое Совещание при НКВД приговорило схиархимандрита Игнатия к пяти годам заключения в исправительно-трудовой лагерь. 16 октября он был отправлен в Саровский лагерь. Из лагеря он писал духовным детям: «Наконец, после долгого странствования, я на месте, которое указал нам Господь: я в Сарове, в стенах бывшей обители! Слава Богу за все случившееся – это одно можем сказать! С Ним везде хорошо, и на Фаворе, и на Голгофе! После прочитанного мне в день рождения приговора... и после 2-х попыток (1-я – в середине, в день, когда я был выведен на свидание и на которое никто из вас не пришел к 2-м часам, а лишь с вещами поздно вечером; 2-я – 10/VII ст. ст.), и после ночного приноса сухарей в день отдания праздника Воздвижения Креста я наконец, в день памяти блаженного Андрея, без четверти семь вечера был вывезен из места своего пребывания тремя военными и через двое суток довольно утомительного путешествия водворен на месте. И паки – слава Богу!»

Весной 1936 года схиархимандрит Игнатий был переведен в лагерь на станцию Сухобезводная под Нижним Новгородом, но вскоре отправлен в лагерь для инвалидов, находившийся неподалеку от города Алатыря.

17 июля, накануне дня памяти преподобного Сергия, отец Игнатий получил свидание с монахиней Евпраксией. Он очень ослабел, «сильно изменился и похудел, но все же двигался, старался рассказать о себе, очень много тихо плакал. Все узнавал батюшка, как живет возращенный им виноград. Узнав, что все дружны, живут как жили, батюшка со слезами завещал: “Господа надо любить всем сердцем, Господь должен быть на первом месте, от веры не отрекаться”; “Господь всех краше, всех слаще, всех дороже, спасение в ваших руках – пользуйтесь, пока возможно”; “Он единая сладость, Он единая радость”».

18 апреля 1937 года отец Игнатий писал: «...Справляетесь ли вы в кресте и где надо, – это полезно делать чаще: “царство Божие силою берется”...»

В это время состояние здоровья отца Игнатия резко ухудшилось и появились первые признаки пеллагры. Питание в лагере было плохим, а посылки, которые посылались духовными детьми, частью раскрадывались, частью раздавались, батюшке доставалось немногое.

30 мая 1938 года отец Игнатий писал духовной дочери, монахине Евпраксии: «Сейчас 1-я и необходимая нужда – это видеть тебя; ведь 9 месяцев не видались, и это при моих неисчислимых немощах! Запроси-ка ты поскорее начальника колонии заказным письмом о разрешении свидания, на ответ приложи марки. Временами теряется голос от сердечной слабости, adonilen подбадривает, а то и руки плохо владеют. Вот и хочется чего-нибудь (вроде облегчения участи) достигнуть, пока не развалился – помолитесь. Попросите за меня. Простите».

Расстройство здоровья от пеллагры все усиливалось, и в последующих письмах отец Игнатий писал: «...Уже около 10 дней сижу с завязанными руками – получил ожог (с нарывами) от солнца 13/VI в 11 часов дня – во время пути остановился 2 раза минуты на 2, на 3 – лечу примочками перекиси марганца – воспаление еще есть... Простите».

«Радуюсь, что ты поправилась своим здоровьем, что же – в твои года и неудивительно, вот в мои года здоровье восстанавливается уже труднее: так, солнечный ожог 2 рук с 13/VI не может зажить до сих пор. За последнее время (в последнюю жару) стало делаться кружение головы при более или менее продолжительном стоянии – стремление падать назад, а вот при ходьбе – через 30 шагов падаю вперед...

Все это расстройства питания – наконец-то на 4-м году жизни в заключении – объявшия меня, и как удастся справиться с ними – не знаю. Руки горят, во рту тоже горит с кружением головы...»

«Что-то от тебя долго не было письмеца, жива ли ты и здорова? Я нахожусь на старом месте, я никуда с него не трогался. Здоровье мое как прежде, еще прибавилось две болезни: сердце и кишки не в порядке. Помяните моя болезни. Жду твоего приезда, если возможно. Простите».

5 сентября 1938 года отец Игнатий продиктовал последнее свое письмо из лагеря, так как сил писать самому уже не было: «Я жив, но здоровье мое слабовато, страдаю кишками, упадком общего питания. Чем дело кончится – не знаю. Но пути человеческия Исправляяй – вся весть. Помяните в скорбях, нуждах, в болезнях и помолитесь. Простите».

Схиархимандрит Игнатий умер в тюремном лазарете на рассвете воскресного дня, 11 сентября 1938 года, в три с половиной часа утра, в день Усекновения главы святого Иоанна Предтечи. Спустя несколько дней монахиня Евпраксия приехала в Алатырь, и ей показали небольшой могильный холмик на лагерном кладбище, под которым был погребен схиархимандрит Игнатий.

Использован материал книги: «Жития новомучеников и исповедников Российских ХХ века Московской епархии. Июнь-Август» Тверь, 2003 год, стр. 268-285.

Страница в Базе данных ПСТГУ

Священноисповедника протоиерея Петра

(Чельцов Петр Алексеевич, +12.09.1972)

Петр Алексеевич Чельцов родился 20 августа (ст. стиль) 1888 года в селе Шехмино Рыбновского района Рязанской области в семье псаломщика, впоследствии ставшего священником. В 1904 году Петр Алексеевич окончил Рязанское духовное училище, затем Рязанскую духовную семинарию первым учеником. Отца Петра, как первого ученика, на казенный счет отправили в Киевскую духовную академию. На родине у него осталась невеста - Мария Ивановна Стародубровская, отец которой был священником, а мама пекла просфоры в местном храме.

Когда Петр приехал на каникулы после первого курса, его предполагаемая теща сказала: «Ну, наш Петенька высоко залетел. Теперь его нам не видать как своих ушей». Затем она часто повторяла эту фразу, и Петру пришлось жениться, нарушив устав академии, запрещавший жениться до окончания обучения.

Сыграли свадьбу. Молодой муж поехал обратно в академию. И вот он входит в здание, а с лестницы сбегает уже поступивший новый первый ученик Сергий Правдолюбов и говорит: «С законным браком вас». У Петра все похолодело: «В академии знают». Он тут же написал прошение об увольнении. Его уволили, но оказалось, что руководство академии не знало об изменении семейного положения Петра Чельцова - никто не докладывал начальству о женитьбе.

10 октября 1911 года Петр Чельцов был определен на священническое место в Георгиевскую церковь села Уляхина-Юрьева Городища Касимовского уезда Рязанской губернии, а 16 октября епископом Рязанским Димитрием (Сперовским) рукоположен в пресвитера.

11 ноября того же года отец Петр был назначен законоучителем Уляхинской церковно-приходской школы и Сивцевской школы грамоты.

Наблюдателем церковно-приходских школ тогда был прот. Анатолий Авдеевич Правдолюбов (будущий священномученик). Протоиерей Анатолий приехал к отцу Петру, побыл на уроках. Отец Петр пригласил его чайку попить. Отец Анатолий рассказал отцу Петру, как учатся сыновья, Владимир и Сергий, и говорит: «А ты зря бросил академию, ты бы закончил». И отец Петр поехал, подал прошение о восстановлении. А женатым священникам как раз дозволялось учиться в академии. В августе 1912 года батюшка поступил на второй курс Киевской духовной академии. Учился он с Сергием Анатольевичем Правдолюбовым, (будущим священноисповедником).

Духовную академию отец Петр окончил в 1915 году со степенью кандидата богословия с правом получения степени магистра богословия без новых устных испытаний. Он был назначен преподавателем Ветхого Завета в Смоленскую духовную семинарию, а также законоучителем и инспектором Смоленского епархиального женского училища.

27 декабря 1915 года епископом Смоленским Феодосием (Феодосиевым) он был награжден набедренником, а 6 мая 1916 года «за усердную и полезную службу» - скуфьей.

31 июля 1916 года преосвященный Феодосии назначил отца Петра товарищем председателя Братства преподобного Авраамия Смоленского (председателем был сам епископ). 8 августа того же года Петр Чельцов был избран членом епархиального комитета помощи жертвам войны. Отцу Петру поручается приобретение Евангелия и религиозно-просветительной литературы для лазаретов, выяснение вопроса о возможности издания житий Смоленских святых. Отец Петр участвует в организованных братством публичных религиозно-нравственных чтениях в пользу жертв войны. 21 ноября 1916 года на таких чтениях отец Петр прочитал лекцию «О смысле страданий». С 22 июля 1916 года отец Петр исполнял обязанности редактора "Смоленских епархиальных ведомостей", а официально был назначен Святейшим Синодом на эту должность 24 сентября 1916 года.

Отец Петр участвовал во Всероссийском съезде педагогов и деятелей духовных школ, проходившем в Москве 25 мая - 5 июня 1917 года. От клира Смоленской епархии был избран членом Священного Собора Православной Российской Церкви 1917 - 1918 годов. 25 февраля 1917 года награжден камилавкой, а в декабре - золотым наперсным крестом.

После закрытия в 1918 году духовных учебных заведений батюшку призвали солдатом в тыловое ополчение как не имеющего прихода. Вскоре приходским собранием Ильинской церкви он был избран священником этого смоленского храма.

18 апреля 1921 года Петр Алексеевич Чельцов был возведен в сан протоиерея. Он преподавал гомилетику и литургику на пастырских курсах, организованных в 1921 году смоленским епархиальным начальством, а также был экзаменатором кандидатов в диаконы и священники. 6 апреля 1922 года отца Петра арестовали по подозрению в оказании сопротивления при изъятии церковных ценностей. С этого ареста начался исповеднический путь будущего Великодворского святого. Продержав два месяца в тюрьме, батюшку выпустили «за неимением состава преступления».

Его матушка, Мария Ивановна, была достойной спутницей жизни своего супруга, отличаясь особым благочестием. Жили супруги как брат и сестра, воспитывали приемную дочь Марию. Матушка постоянно ездила к старцам и побуждала к этому отца Петра. Часто они бывали в Оптиной пустыни у старца Нектария, духовной дочерью которого была матушка Мария. В один из приездов старец Нектарий снял икону «Утоли моя печали» и, вручая ее матушке, сказал: «Вот вам, мои дорогие, мое благословение. Скоро начнутся ваши академии». Молодая пара не поняла, что это значит, т.к. до революции не- возможно было представить, что в последующем будет происходить с храмами, священниками и всеми верующими. И только после ареста отца Петра стал понятен смысл этого дара. Икона «Утоли моя печали» стала духовной поддержкой матушке Марии в ее бесконечных страхах, томлениях и ожиданиях. Эта икона сохранилась до сегодняшнего дня, она висит в притворе храма Параскевы Пятницы в с. Великодворье (Пятница) Владимирской области.

В 1923 году Святейший Патриарх Тихон наградил Петра Чельцова крестом с украшениями, а в 1927 году отец Петр становится митрофорным протоиереем.

В 1924 году отец Петр находился под арестом в течение 10 дней в связи с проходившим в Смоленске съездом обновленческого духовенства. Его, ревностного последователя Патриарха Тихона, сочли нужным изолировать.

В 1927 г. священник был снова арестован. Теперь его обвинили в групповой антисоветской деятельности и распространении контрреволюционной литературы. Батюшка был приговорен к 3 годам концлагеря, которые он провел на Соловках. Впоследствии отец Петр вспоминал, что на Соловках его даже в море топили, но Господь сохранил его. Из лагеря отец Петр прислал Марии Ивановне и жене брата Марии Николаевне свою фотографию со следующей надписью:

«Милым моим Манюше и Марусеньке!

На севере диком стоит одиноко
На голой вершине сосна,
И дремлет, качаясь,
И снегом скрипучим
Одета, как ризой, она.
И снится ей все,
Что в пустыне далекой,
В том крае, где солнца восход,
Одна и грустна на утесе горючем
Прекрасная пальма растет.

Это стихотворение лучше всего выражает мое положение и мое настроение. И лучшего я не мог придумать, чтобы написать вам. С.Л.О.Н. 2 июля 1928 г.»

Матушка Мария шила, вышивала (еще в Киеве в 1913 году она окончила курсы кроя и шитья платья) и продавала свои изделия, а на вырученные деньги собирала посылки отцу Петру. Она даже ездила к нему на Соловки. Однажды получила свидание, принесла пирожков, поставила у пенька. Пока на радостях разговаривали, кто-то подошел сзади и съел пирожки. В 1929 г. батюшку досрочно освободили из лагеря и сослали на 3 года в г. Кадников Вологодской области, где он работал на дому сапожником. Матушка Мария поселилась вместе с ним. Среди книг отца Петра сохранились акафисты Вологодским святым. Известно, что в это время он бывал в Лазоревской кладбищенской церкви г. Вологды.

Но недолго продолжалась свобода, 7 марта 1933 г. протоиерей Петр Чельцов был вновь арестован, обвинен в том, что являлся участником антисоветской группы из числа ссыльных и проводил среди населения контрреволюционную агитацию, и приговорен к трем годам заключения в концлагерях. На этот раз отбывал срок в исправительно-трудовой колонии в Коноше.

В апреле 1936 г. после освобождения определен священником в Казанскую церковь с. Нарма Курловского (ныне Гусь-Хрустального) района Владимирской области. В 1941 г. храм был закрыт.

В апреле 1941г. отца Петра арестовали за неуплату налогов и приговорили к году заключения в исправительно-трудовом лагере. Освободившись 15 мая 1942 г., он вернулся в с. Нарма.

16 апреля 1943 г. архиепископ Ярославский и Ростовский Иоанн (Соколов), управлявший Владимирской епархией, назначил протоиерея Петра священником Христорождественского храма с. Заколпье - первого храма, открывшегося в Гусь-Хрустальном районе. Псаломщик храма с. Заколпье, служивший там с отцом Петром, рассказывал: «На Пасху к батюшке столько приходило народа, что пространство у Царских врат между железными перилами завязывалось веревками, чтобы народ не подавил отца Петра. С каждым прихожанином, подходившим к кресту после литургии, батюшка на Пасху троекратно лобызался и говорил: «Христос Воскресе». Это неимоверная нагрузка, не считая службы. На ногу батюшка был очень легкий. Надевал лапти и ходил по деревням для совершения треб. Причем говорил: «Ах, работы мало, работы мало». Это значило, что мало треб. После войны много было людей с нервными расстройствами. Отец Петр соборовал, причащал и даже дерзал отчитывать бесноватых. Нередко он помогал деньгами неимущим - на строительство».

18 июня 1949 г. (батюшке шел шестьдесят первый год!) его арестовали в шестой раз - по обвинению в том, что "...выступал с антисоветскими проповедями. Группируя вокруг себя враждебный церковный элемент, среди которого вел агитацию, направленную на срыв мероприятий, проводимых Советской властью, призывал колхозников на невыход на работу и отказ от участия в выборах депутатов в верховные местные органы Советской власти. В своем доме хранит монархическую литературу". У отца Петра было конфисковано 46 книг и два портрета Государя Императора Николая II и его семьи, личная переписка. Заключенного осудили на 10 лет и этапировали усиленным конвоем (как особо опасного преступника) в лагерь Минеральный близ станции Абезь Печерской ж.д.

28 ноября 1955 г. батюшку освободили досрочно как престарелого инвалида второй группы. Он выехал в с. Заколпье под опеку матушки Марии, у которой предварительно потребовали подписку о согласии взять на иждивение престарелого супруга-инвалида. Надо сказать, что все это время матушка Мария жила помощью добрых людей – после ареста мужа ее выгнали из дома, отняли дрова.

Год отец Петр жил вместе с матушкой в селе Заколпье под надзором органов МВД как ссыльный поселенец, ежемесячно являясь в Курловскую районную комендатуру на регистрацию (только 28 марта 1956 г. он будет освобожден из-под надзора органов МВД).

В декабре 1955 г. отец Петр поехал к епископу Владимирскому Онисиму за назначением. В поезде встретил двух женщин - старосту и казначея храма села Пятницы (народное название села Великодворье), которые тоже ехали к владыке - просить священника в храм великомученицы Параскевы Пятницы (служивший прежде батюшка вышел за штат). Они знали отца Петра по службе в селе Заколпье и попросили его быть священником в их храме. Так промыслом Божиим 13 декабря 1955 г. отец Петр подал владыке Онисиму прошение: «Имея искреннее намерение до конца дней своих служить Христовой Церкви, почтительнейше прошу Ваше Преосвященство назначить меня на священническое место к Пятницкому храму с. Пятница». В тот же день назначение было подписано.

В Пятнице отец Петр с первых дней завоевал уважение и любовь прихожан. Особенности службы о. Петра диктовались расписанием движения транспорта. Большая часть людей приезжала ночью на поезде. Около 4 часов утра люди приходили в церковь. Божий угодник в три часа ночи вставал на домашнюю молитву; в половине пятого утра был уже в храме - совершал исповедь, принимал людей; затем с 6 часов служил Божественную литургию, водосвятный молебен с акафистом и панихиду по полному чину.

Около 12 часов батюшка, уставший до изнеможения, шел домой. Через час опять приходил в храм - служить заказные водосвятные молебны, или отпевать покойника. Если на следующий день праздник, то с 16.30 до 20-21 часа - всенощная. Вечером батюшка опять беседовал с людьми или отвечал на многочисленные письма. Каждый день отец Петр служил для приезжих водосвятный молебен. Воду разбирали паломники, а остатки воды выливали в вырытый около его дома колодец. Потом из этого колодца люди брали воду для питья, для освящения, ибо колодец постоянно освящался от молебна. Батюшка благословлял брать из него воду, говоря: "Пейте водицу, мое благословение в ней". Блаженная раба Божия по фамилии Романова, посетив батюшку, стала говорить всем: «Потекут в Пятницу ключи...» И действительно потекли одушевленные ключи в это небольшое село; из разных концов Руси стали приезжать к старцу люди. Простолюдины и высокопоставленные лица, архиереи и духовенство ехали за благословением на дальнейшую жизнь, за утешением, за исцелением недугов.

Накладывая на больное место епитрахиль или руку, отец Петр говорил: "Я не врач, я помочь не могу, я молиться буду, и Господь исцелит". Схимонахиня Харитина, почившая в 2005 году, рассказывала: «Люди к нему будто крестным ходом шли. Когда-то и я в их числе сюда попала. Пришла за благословением на операцию, потому что у меня раковые опухоли пошли по телу. А отец Петр сел со мной рядом и спрашивает: «Что у тебя болит?» Я хотела показать уплотнения, а он мне: «Не надо». Повел меня к алтарю, стал молитву читать. Потом молебен отслужил, благословил меня. И я поехала. А в больнице меня врачи осмотрели и говорят: «У тебя все хорошо, езжай домой». Но я домой не поехала, приехала в Пятницу и осталась здесь жить, потому что за спасение свое должна отблагодарить Господа».

Службы отца Петра были очень торжественны. Особое попечение имел он о благолепии храма, привлекал к этим трудам прихожан. Храм был отремонтирован, вокруг него восстановлена ограда, стены и потолок украшены росписями по холсту. В храме никогда не было электричества, нет его и сейчас. В паникадилах горят разноцветные лампадки. Особенно умилительна эта картина в зимние темные вечера. Служил батюшка без сокращений (несмотря на уговоры жалевших его певчих), не допускал искажений и поспешности. Чтение было ясным, пение стройным, пели на два клироса. Когда была возможность, отец Петр сам пел на клиросе (он был очень музыкален, имел приятный мягкий голос, дома под аккомпанемент фисгармонии исполнял церковные песнопения). Требы совершал безотказно: крестил, венчал, соборовал; в посты нередко причащал до 500 человек. 20 февраля 1969 г. архиепископ Онисим обратился в Хозяйственное управление Московской Патриархии с просьбой изготовить потир для Пятницкой церкви емкостью полтора литра, так как существующий не вмещал частицы, вынутые на проскомидии, а еще необходимо было причащать 400-500 исповедников. Отец Петр стоял со Святой Чашей до одеревенения ног, рукой его водила церковница. После причащения прихожан он не сразу мог сдвинуться с места.

Архиепископ Брянский и Севский Мелхиседек (Лебедев) вспоминал: "Он проводил общие исповеди, но не типовые, а особенные. Батюшка глубоко знал душу человеческую, умел сострадать немощам человеческим, помогал людям бороться с грехом. Я не встречал священника, который бы молился так проникновенно, как отец Петр. А Божественную литургию он всегда совершал со слезами. Люди чувствовали силу его молитв".

Отец Петр обладал даром прозорливости. Так одна прихожанка собиралась что-то привезти в дар храму, а потом пожалела. Приехала она, батюшка принимает гостинцы и спрашивает: « А где то-то?» — «Простите, забыла...» — «Не надо забывать...»

Любил шутить. Спросит кто-нибудь: «Батюшка, как спалось?» — «Ой, плохо». — «Что такое?» — «Да ночь коротка...» .

Духовными чадами отца Петра были многие священники Владимирской, Рязанской, Московской и других епархий. Архимандрит Авель - наместник Иоанно-Богословского монастыря, с отроческих лет почитал своего земляка как Божия человека, архиепископ Онисим часто советовался с отцом Петром по богословским вопросам. Его почитали митрополит Никодим (Ротов), митрополит Николай (Кутепов), архиепископ Мелхиседек (Лебедев), архимандрит Кирилл (Павлов), протоиерей Виктор Кукин...

Отец Петр жил с Богом, в Боге и под Богом, говоря словами святого праведного Иоанна Кронштадского. В нем жил исконный русский дух. Свято чтивший традиции предков, он зримо воплощал собою святоотеческое православие. Это был духоносный, прозорливый и мудрый миротворец. К людям внимателен и великодушен, всех помнил, издалека узнавал, и рассказывать ему не надобно - насквозь видел каждого. Даже в преклонном возрасте, когда батюшка был уже тяжело болен, глаза его оставались молодыми и ясными. Благодарные люди присылали батюшке с матушкой продукты; а они кормили богомольцев, помогали нуждающимся - одеждой, деньгами.

Пищу варили в русской печи в небольших чугунках: щи, кашу, картошку, компот или кисель клюквенный. И хотя трапезовало много людей, пища оставалась - ее разносили по частным домам, в которых останавливались приезжавшие к отцу Петру люди. В еде батюшка был неприхотлив. Пища подкисла, скажет: «В тюрьме хуже».

Присылали батюшке и ткань на облачения, зная его любовь к торжественному богослужению. У него было около тридцати холстинковых вышитых облачений. После его смерти их раздали священникам. Обычно отец Петр ходил в светлой одежде, особенно летом. Подрясники у него были белого, розового, молочного цвета.

Отец Петр отличался великодушием, кротостью и незлобием, был миротворцем. Например, одаривал недругов. Доброта в нем сочеталась со справедливой строгостью; он имел власть не только исцелить, но и наказать для вразумления.

29 октября 1961 года архиепископ Онисим поздравил протоиерея Петра с пятидесятилетием пастырского служения Церкви Христовой: «Ваша жизнь была полна до краев всякого рода лишений, неприятностей и других житейских невзгод и очень мало давала радостей. Ваша крепкая вера в промысел Божий, пламенная любовь ко Христу, нашему Пастыреначальнику, давала Вам силы и укрепляла Ваш дух, который в соединении с благодатью Божией помогал Вам превозмогать эти житейские невзгоды и с терпением нести свой жизненный крест».

Протоиерей Петр ответил на это поздравление замечательным письмом: «Ваше Высокопреосвященство, милостивый Владыко и Отец, благословите! ...Служение священническое есть крестоношение, и каждый священник страдает со Христом, и во священнике страдает Христос. На Голгофе сатана устами преданных ему людей давал свой льстивый совет: «Снииди со креста!...» — «Снииди со Креста!» — и мне влагает в сердечные уши враг: «Снииди со креста» — ведь ты более чем достаточно потрудился!».

«Снииди со креста!» — говорит и власть имущий... «Снииди со креста!» — говорят сгущающиеся на церковное горизонте мрачные тучи, наводящие страх и трепет на душу всякого верующего человека....

Что же? ...Оставить ли мне Христа и сложить крест, возложенный на мои плечи Господом?! Правда, я — человек грешный, силы мои слабы; однако апостол и меня недостойного, как священника, называет «соработником Христу»... Уйду ли я от Того, Кто «имеет глаголы вечной жизни?!» Да не сбудет! Буду я и дальше работать в вертограде Христовом, уповая, что и мой старческий труд «не тщетен перед Богом»!».

К празднику Пасхи 1963 г. протоиерей Петр был награжден правом служения Божественной литургии с отверстыми Царскими вратами до «Отче наш». 1 декабря 1967 г. Святейший Патриарх Алексий I по ходатайству преосвященного Онисима наградил отца Петра орденом святого князя Владимира ll степени. В 1968 г. батюшка был награжден вторым крестом с украшениями.

Когда отец Петр стал совсем стареньким, он все равно продолжал служить в церкви, его под руки приводили домой после службы, усаживали в плетеное старинное кресло, и он, сидя в кресле, с закрытыми глазами продолжал беседовать с людьми. Староста, Мария Тимофеевна, бывало, скажет ему: «Батюшка, хватит, отдохните». Он отрицательно покачает головой: «Я выполняю свой долг, скоро буду отдыхать».

Летом 1972 г. отец Петр тяжело заболел, но, превозмогая болезнь, продолжал совершать богослужения. Последний раз он служил на память Казанской иконы Божией Матери, 21 июля. Когда после службы закрывал Царские врата, то слезы катились по его щекам.

Перед смертью отец Петр очень страдал, много времени проводил без пищи и сна. Эти страдания напоминают кончину преподобного старца Льва Оптинского. В полузабытье молился, служил молебны, панихиды, отпевания. Особо молился за Отечество. Матушку Марию парализовало, и за батюшкой ухаживала схимонахиня Еликонида. Незадолго до кончины отец Петр приснился рабе Божией Татьяне, которая помогала им по хозяйству. Она спрашивает:

-Батюшка, за что Вы так мучаетесь?
-За чужие грехи.
-А вы раздайте их нам.
-Нельзя.

Перед смертью отец Петр говорил: «Я стою на краю». Во время болезни он соборовался и ежедневно причащался Святых Христовых Тайн. Скончался батюшка 12 сентября 1972 г., на память святого благоверного князя Александра Невского, в 8 часов 45 минут утра. Почил он мирно, с молитвой на устах. Гроб с телом отца Петра был принесен в храм, где была совершена панихида, и до погребения читалось священниками святое Евангелие. Отпевали его 14 сентября. Чин погребения совершал архиепископ Владимирский и Суздальский Николай (Кутепов) в сослужении собора клириков из разных епархий. Священники служили в облачениях отца Петра, и потом, по благословению владыки Николая, оставили их себе на молитвенную память о почившем. Погода стояла солнечная, сухая и теплая. Народу было больше, чем на Пасху. Скорбь о разлуке с благодатным старцем растворялась радостью от упования на милость Божию к этому подвижнику благочестия и исповеднику, от надежды, что он будет ходатайствовать теперь о страждущем народе Божием на Небе. Под погребальный звон, при пении ирмосов Великого канона гроб с телом почившего был обнесен духовенством вокруг храма. Отец Петр был погребен за алтарем Пятницкого храма.

Когда гроб с телом прот. Петра обносили вокруг храма, за ним следом несли и матушку на носилках, сама она идти не могла. Она плакала так сильно, что утешить ее было невозможно. Прожила матушка Мария чуть больше своего любимого супруга - скончалась она 4 декабря 1972 года, на праздник Введения во храм Пресвятой Богородицы. Перед смертью часто повторяла: «Ведите меня домой» (так она называла храм). Попросила: «Рядом с батюшкой меня не хороните, когда отойду. Отец Петр у Престола стоит, а я недостойна». Ее похоронили к северу от алтаря Пятницкого храма.

На юбилейном Архиерейском Соборе Русской Православной Церкви, состоявшемся 13-16 августа 2000 года, отец Петр был прославлен в Соборе новомучеников и исповедников Российских. 22 октября того же года были обретены его честные мощи и положены в храме великомученицы Параскевы Пятницы. Торжественное богослужение в этот день совершали Высокопреосвященнейший Мелхиседек, архиепископ Брянский и Севский, и Высокопреосвященнейший Евлогий, архиепископ Владимирский и Суздальский, в сослужении сонма духовенства из Владимирской, Московской, Рязанской, Брянской епархий. Храм был переполнен молящимися, большинство из которых причащалось.

Пройдя 5 арестов, отсидев 15 лет в разных тюрьмах и лагерях, о. Петр вышел на служение Богу, Церкви и людям с великим приобретением. Мы знаем, что он был прозорлив, что он исцелял болезни. Но главное все же не эти дары: прозорливость, исцеление. Главное - это истинная Христова любовь и сострадание к человеку, которые придавали молитве отца Петра столь великую силу. Пройдя настоящий ад, он вышел великим Христовым воином, освящавшим всякого приходящего большой Христовой любовью.

Отрывок из стихотворения, написанного о протоиерее Петре отцом Димитрием Фроловым:

Народ не видел в нем отказа,
Не говорил он им: «Постой»,
В храм возвращался по три раза
И утешал народ слезой.

С тобою сам, бывало, плачет,
Расскажет быль суровых дней
И ничего в душе не спрячет,
Помочь старается скорей.

К нему спешили старожилы,
К нему ютился стар и млад,
К нему плелись, теряя жизни силы,
Он всех с любовью принимал.

Из воспоминаний протоиерея Владимира Правдолюбова:

«И еще один очень интересный момент. Когда было 50 лет советской власти, я был в гостях у Петра Чельцова. И вот за чашкой чая (у него, кстати, вина никогда не подавали к столу), он говорит: «Ведь это наш с тобой праздник». Я говорю: «Ну, конечно, мы же граждане нашей страны, и праздники гражданские - тоже наши праздники, мы законопослушные граждане». «Это, - говорит, -правильно, но не только в этом дело. Я был участником Собора 1917-1918 годов. В то время были конфискованы царские дворцы и дома богачей, и находившиеся в них церкви подвергались разорению, а антиминсы из них выбрасывали прямо на улицу, под колеса пролеток, под копыта лошадей. И вот Собор выбрал делегацию: два митрополита, два протоиерея и пять мирян. Выработали они документ протеста против надругательства и отправились к Ленину. Их принял Бонч-Бруевич, его личный секретарь и руководитель вот в таких делах, протокольных. И он им сказал: "Владимир Ильич занят важными государственными делами и вас, естественно, принять не может. Эту вашу бумажку я ему, конечно, передам, но напрасно вы стараетесь: уж коли мы взяли власть в свои руки, через пять лет от вас ничего не останется". Прошло пятьдесят, а мы с тобой - два попа, старый и молодой, - сидим и чаек попиваем».

Использован материал сайта храма Благовещения Пресвятой Богородицы в Тайнинском

Страница в Базе данных ПСТГУ