на главную
ПСТГУ
 
Регистрация
Забыли пароль?

Сведения об образовательной организации Во исполнение постановления Правительства РФ № 582 от 10 июля 2013 года, Приказа Федеральной службы по надзору в сфере образования и науки от 29 мая 2014 г. № 785

Пострадавшие за Христа
01 октября (18 сентября ст.ст.)
Сщмчч. Алексия и Петра пресвитеров (1918); сщмчч. Амфилохия, еп. Красноярского, Иоанна, Бориса, Михаила, Владимира, Вениамина, Константина пресвитеров и мч. Сергия (1937).

Священномученика иерея Алексия

(Кузнецов Алексей, +1918)

Священномученик Алексий Кузнецов родился в 1873 году, окончил учительскую семинарию и первоначально занимался преподавательской деятельностью в народном училище села Горбуновского Камышловского уезда. В феврале 1898 года он был рукоположен в сан диакона Преосвященным Христофором, епископом Екатеринбургским и Ирбитским, и направлен для служения в Выйско-Николаевский собор Нижне-Тагильского завода.

Этот храм был построен в первой половине XIX века в память одного из членов известной на Урале семьи горнозаводчиков – Николая Никитича Демидова. Идея возведения храма принадлежала его сыновьям; впоследствии Выйско-Николаевский собор стал фамильной усыпальницей Демидовых. В нижней церкви, освященной во имя Преподобного Феодора Сикеота, находились роскошные мраморные надгробия, над погребениями некоторых представителей рода Демидовых были установлены бронзовые памятники, а их гробницы обнесены изящными бронзовыми решетками. В соборе хранилась написанная святителем Димитрием Ростовским икона Божией Матери, которой он благословил основателей рода Демидовых – Никиту и Акинфия – при их отъезде на Урал в 1702 году. В специальных витринах в храме помещались личные вещи членов семьи. Великолепный по внутреннему убранству и внешнему оформлению Выйско-Никольский храм был одной из главных достопримечательностей города.

Во время служения в Выйско-Никольском храме отец Алексий преподавал в церковно-приходской школе этого храма. В отчете Екатеринбургского епархиального наблюдателя о состоянии церковных школ епархии за 1900-1901 учебный год эта школа была отмечена в числе лучших по успешности преподавания в ней, а имя диакона Алексия Кузнецова числилось в списке учителей, которые отличались «особенною преданностью школьному делу и опытностью и наиболее успешною деятельностью».

В сентябре 1909 года отец Алексий был удостоен Высокопреосвященнейшим Владимиром, архиепископом Екатеринбургским и Ирбитским, рукоположения в священнический сан с определением для служения на второе священническое место к Иоанно-Богословской церкви Верхне-Салдинского завода. С этого времени до своей мученической кончины отец Алексий совершал служение в этом храме, настоятелем в котором был другой будущий священномученик – отец Петр Дьяконов.

Верхне-Салдинский чугуноплавильный завод был основан в 1778 году. Первоначально все население его было приписано к приходу Свято-Никольской церкви поселка Нижне-Салдинский завод, однако в 1836 году, после переноса Никольской церкви в Верхнюю Салду и освящения ее во имя Святого Апостола Иоанна Богослова, приход стал самостоятельным. Спустя полвека эта деревянная церковь, расположенная в центре поселка, перестала вмещать всех прихожан, и в Верхне-Салдинском заводе был построен новый каменный собор во имя Святого Иоанна Богослова. Один из его приделов был освящен в честь Введения во храм Пресвятой Богородицы, а второй – в честь Сретения Господня. Весь храм был великолепно расписан художником В.Звездиным, а иконостас украшала художественная резьба. Снаружи церковь была окружена гранитным парапетом с изящной металлической решеткой. Этот храм славился своими колокольными звонами, послушать которые приезжали жители из окрестных деревень и даже из Нижнего Тагила.

С 1864 года в Верхне-Салдинском и Нижне-Салдинском заводах ежегодно совершался торжественный крестный ход 8–9 мая – в дни праздников в честь апостола Иоанна Богослова и перенесения мощей святителя Николая Чудотворца. Он был установлен после того, как в 1864 году в день святителя Николая, 9 мая, в Нижне-Салдинском заводе случился сильный пожар, уничтоживший половину домов поселка. Причиной пожара было пьянство, поэтому после него жители обоих поселков дали обет не пить вина в этот праздник и соблюдали свой обет в течение многих лет. Они старались закончить к этому дню все посевные работы и даже шили специальные рубахи: прихожане Верхне-Салдинского храма во имя Апостола Иоанна Богослова – малиновые, а прихожане Нижне-Салдинской церкви во имя Святителя Николая Чудотворца — белые. Крестный ход совершался с иконами и хоругвями из одного поселка в другой, что очень породнило две Салды. В этих Крестных ходах всегда принимали участие и клирики Иоанно-Богословской церкви, в том числе и отец Алексий.

В 1914 году ко дню Святой Пасхи «за ревностное и полезное служение Церкви Божией» отец Алексий был награжден набедренником. В эти годы он состоял членом Нижне-Салдинского миссионерского комитета Верхотурского уезда. В селе было много сектантов и раскольников, и поэтому, видимо, там был создан особый Миссионерский комитет. Согласно определению Святейшего Синода от 10 декабря 1828 года, миссионерские комитеты образовывались «в тех епархиях, где находятся в большом числе жители, частию вступившие в Православие из другой религии, но колеблемые в оном лжеучителями, частию остающиеся в неверии, для утверждения первых в Православии, а из прочих для обращения в оное». Как говорилось в «Инструкции миссионерам», перед началом своего служения они должны были «приготовить себя к предлежащему подвигу постом и молитвою». В их обязанности входило проповедование иноверцам Слова Божия, проведение простых, доступных для них бесед, приспособленных «к понятию о христианской вере и жизни сообразно с младенческим их еще в оной возрастом», совершение над желающими таинства святого Крещения, посещение их домов «со Святым и Животворящим Крестом и святою водою». При этом, отмечалось в инструкции, миссионер должен был тщательно вникать «в образ жизни их относительно к Православной вере» и в простой беседе убеждать их соблюдать правила святой Православной Церкви, «коей они делаются сынами по восприятии святого Крещения». Если же находились «упорствующие в заблуждениях язычества», то их он должен был «увещавать с кротостию и терпением, излагая суетность их языческих обычаев и внушая спасительный страх Суда Божия на отступающих от христианской веры». Очевидно, что для исполнения столь ответственной должности старались избирать священнослужителей, обладавших особой ревностью к вере, имевших безупречную нравственность и отличавшихся рассудительностью, поэтому участие в работе Нижне-Салдинского миссионерского комитета, несомненно, свидетельствовало о высоких духовных качествах отца Алексия.

Наступил 1917 год. Примерно через месяц после установления в Петрограде советской власти в Верхне-Салдинском заводе был создан Совет рабочих, крестьянских и солдатских депутатов, а вскоре были организованы также Социалистический союз рабочей молодежи и Союз учащейся молодежи. В самом начале 1918 года был национализирован металлургический завод.

С болью в сердце смотрели отец Алексий и отец Петр на происходившие перемены. Видя отступление многих своих прихожан, в том числе молодежи, от Святой Церкви, не могли не возносить они молитв пред престолом Господним о заблудших односельчанах.

А тем временем выход России из Первой мировой войны, национализация собственности, разгон большевиками Учредительного собрания резко обострили обстановку в стране. В мае на Урале началось выступление Чехословацкого корпуса, к чехословакам примкнули все, кто был не согласен с советской властью. 27 мая чешские войска захватили железнодорожный узел Челябинск, откуда двинулись в двух направлениях: на Екатеринбург и на Омск. Одно за другим вспыхивали крестьянские восстания против советской власти. В связи с нарастающей напряженностью в Верхне-Салдинском заводе началось формирование красногвардейских отрядов. Рабочие и крестьяне обучались военному делу под руководством бывших армейских офицеров. На первом этапе для их вооружения было изготовлено 200 деревянных винтовок. Для покрытия расходов по содержанию этих отрядов Верхне-Салдинский совет конфисковал у местных предпринимателей часть личных вещей: полушубки, бушлаты, сукно и даже головные уборы; местные коммерсанты были обложены контрибуцией в 170 000 рублей, которую внесли наличными. В апреле-мае 1918 года первые красногвардейские отряды салдинцев были отправлены на борьбу с атаманом Дутовым и чехословаками, участвовали они и в подавлении июньского восстания в Невьянске. Однако 25 июля чехословацкие и казачьи войска уже овладели столицей Урала – Екатеринбургом, красные отступали в направлении Нижнего Тагила, фронт все более и более приближался к Верхне-Салдинскому и Нижне-Салдинскому заводам. Сформированные ускоренными темпами верхнесалдинские отряды вошли в полки 3-й армии, в том числе в 1-й Крестьянский коммунистический полк. В сентябре чехословаки повели решительное наступление в тагильском направлении.

Боев в Верхне-Салдинском и Нижне-Салдинском заводах не было, однако через эти поселки, в особенности через Нижне-Салдинский завод, во множестве проходили отступавшие красноармейские войска. В конце сентября проходил через нее и 1-й Крестьянский коммунистический полк. В это время на окраине, близ тупиковой железнодорожной станции, красными было расстреляно множество заложников, в том числе священно- и церковнослужителей, тела которых закапывались там же. 1 октября 1918 года недалеко от станции Нижняя Салда приняли мученическую кончину от рук красноармейцев и верхнесалдинские священники: отец Алексий Кузнецов и отец Петр Дьяконов. По воспоминаниям современников, жестокость красных была ужасающей. Когда после их отступления на это место пришли жители, то увидели страшную картину: отрубленные головы, изуродованные тела, кругом кровь, перемешанная с землей…

9 октября, в день преставления святого Иоанна Богослова, священники вместе с другими убиенными за веру поселянами были отпеты и преданы христианскому погребению: останки отца Алексия – в церковной ограде, а отца Петра – на приходском кладбище.

А уже на следующий день в Нижне-Салдинский завод вошли белые. Большинство жителей встречали их торжественно и радостно – как освободителей. В заводской поселок словно вернулось дореволюционное время: вновь была объявлена частная собственность на заводы и землю, восстановлено земское самоуправление, все постановления Советов признаны недействительными. Начала свою работу следственная комиссия, собиравшая сведения о красном терроре, на месте захоронения жертв большевиков, у станции Нижняя Салда, установили Поклонный деревянный крест.

В 2002 году священномученик Алексий Кузнецов прославлен в Соборе новомучеников и исповедников Российских от Екатеринбургской епархии.

Использован материал интернет-версии издания «Православная газета» (г.Екатеринбург)

Страница в Базе данных ПСТГУ

Священномученика иерея Петра

(Дьяконов Петр, +1918)

Священномученик Петр Дьяконов родился 13 января 1866 года в селе Полозовском Сарапульского уезда Вятской губернии в семье псаломщика Феодора Дьяконова.

В 13 лет Петр поступил в Пермскую Духовную семинарию, проучился в ней 3 года и затем стал певчим Пермского архиерейского хора. Благодаря его незаурядным музыкальным способностям вся его дальнейшая жизнь была так или иначе связана с церковным пением. «Читает и поет вельми хорошо, поведения очень хорошего», – значится в одном из его послужных списков.

В 17 лет Петр Дьяконов был посвящен в стихарь, а еще через три года Преосвященным Ефремом, епископом Пермским, определен псаломщиком к пермскому Спасо-Преображенскому кафедральному собору. Но вскоре, в июне 1887 года, Петр Федорович переехал в Екатеринбург и поступил псаломщиком в один из крупнейших храмов города в честь Вознесения Господня. В это же время он женился на 17-летней девице Ольге Ивановне. В их семье родилось несколько детей, в том числе дочери Фаина (1888) и Ольга (1890).

Первоначально Вознесенская церковь, построенная в 1770 году, была деревянной. В 1792 году было заложено новое здание будущего Вознесенского храма. Этот каменный двухэтажный храм находился в трехстах метрах к востоку от первого, на самом высоком месте Вознесенской горки, там, где раньше была усадьба основателя города Екатеринбурга, известного государственного деятеля генерала В.Н.Татищева. В 30-90-е годы XIX столетия храм постоянно перестраивался, причем число приделов возросло с двух до шести: в честь Вознесения Господня и Рождества Пресвятой Богородицы, в честь Благовещения Божией Матери и явления Ее Казанской Иконы, в честь Святителя Митрофана Воронежского и Пророка Божия Илии.

Через несколько месяцев служения, 1 октября 1887 года, Петр Федорович был рукоположен Преосвященным Нафанаилом, епископом Екатеринбургским и Ирбитским, в сан диакона. В те годы, когда отец Петр служил в Вознесенском храме, там состоялось два торжества: в 1889 году был освящен Казанский придел, который до этого много лет оставался недостроенным, а в 1890 году чин освящения совершили и в Пророко-Илиинском приделе. Оба они располагались на втором этаже собора.

В 1891 году отец Петр был переведен епископом Екатеринбургским и Ирбитским Поликарпом для служения к Екатерининскому собору.

Построенный в стиле сибирского барокко, храм этот являлся одним из самых величественных и живописных строений города. На башне его красовались большие старинные часы с боем, по которым жители сверяли время. Возведен собор был в 1750–1760-х годах на месте первой церкви Екатеринбурга во имя Великомученицы Екатерины. В нем было четыре придела: в честь Святой Троицы, во имя Великомученицы Екатерины, святого первомученика и архидиакона Стефана и святого апостола Иоанна Богослова. Самой почитаемой святыней храма являлась часть мощей праведного Симеона Верхотурского, помещенная в дубовый ковчег, вложенный в сребропозлащенную раку. Престольный праздник собора – день святой великомученицы Екатерины – со дня основания города был одним из главных городских торжеств.

Во время служения в этом храме 15 мая 1891 года отец Петр был рукоположен в сан священника с оставлением на прежней диаконской вакансии. Вскоре к его обязанностям добавилось еще преподавание пения в Екатерининской церковно-приходской школе. В то время в ней обучалось около 30 мальчиков, а впоследствии, после расширения школьного помещения, число учеников возросло до 60. Как преподаватель пения отец Петр, видимо, выделялся своими способностями и усердием. Так, в мае 1902 года, когда по постановлению Святейшего Синода во всех церковно-приходских школах Екатеринбурга торжественно праздновался день памяти святых Кирилла и Мефодия, именно священник Петр Дьяконов был регентом хора церковно-приходских школ, певшего на торжественных богослужениях в Екатерининском соборе (10 мая на Всенощном бдении и 11 мая на Божественной литургии, совершенной многочисленным собором духовенства).

Руководил отец Петр также и церковным хором. Перед Великим постом 1898 года, например, ему была поручена подготовка благотворительного духовного концерта. За свои ревностные труды он в 1897 году был удостоен награждения набедренником.

В 1898 году в Екатеринбурге были организованы Епархиальные педагогические курсы, торжественное открытие которых состоялось 16 июня в зале Епархиального женского училища. Отец Петр был назначен на курсах учителем пения. А в октябре того же года он стал заведующим женской школой во имя Праведного Симеона Верхотурского, открытой в Екатерининском приходе. В то же время здесь начала свою работу и общая школа во имя пророка Божия Илии.

В феврале 1902 года отец Петр получил назначение на служение в Николаевскую церковь Верх-Нейвинского завода Екатеринбургского уезда, но уже через две недели он вновь был причислен сверх штата к Екатерининскому собору с откомандированием для служения в приписанной к нему церкви в честь Всех Святых. Церковь эта располагалась на территории Михайловского кладбища, в то время наиболее удаленного от центра города и небогатого. В небольшой Всехсвятской церкви батюшка прослужил несколько месяцев, а 16 ноября 1902 года переехал в поселок Верхне-Салдинский завод Верхотурского уезда, для служения в церкви во имя Святого Апостола и Евангелиста Иоанна Богослова. Именно в этом поселке прошла вся дальнейшая его жизнь, до самой мученической кончины в 1918 году.
<Каменный Иоанно-Богословский храм, построенный в 1896 году, удивлял красотой своего внутреннего убранства. Дубовые иконостасы центрального и боковых приделов были украшены художественной резьбой из липы и изящными колоннами, стены покрыты великолепными росписями и орнаментами художника В.Звездина.

В сентябре 1909 года отец Петр был назначен настоятелем этого храма, и вскоре награжден камилавкой. Незадолго до революции он стал также членом Нижне-Салдинского миссионерского комитета Верхотурского уезда.

Наступил 1917 год – переломный в истории России. Приблизительно через месяц после октябрьского переворота в Верхне-Салдинском заводе был создан Совет рабочих, крестьянских и солдатских депутатов; в январе 1918 года – национализирован металлургический завод. Весной того же года в заводском поселке началось ускоренное формирование красногвардейских отрядов, их обучение проводилось на центральной площади. Впоследствии часть их влилась в прославившийся своими зверствами 1-й Крестьянский коммунистический полк, переименованный в декабре 1918 года в полк Красных орлов.

В мае 1918 года произошло выступление против советской власти Чехословацкого корпуса, после чего гражданская война охватила практически весь Урал. Чехословаки двинулись в двух направлениях: на Омск и на Екатеринбург. 25 июля они вступили в столицу Урала. В сентябре начались бои за Нижний Тагил, положение красных становилось все хуже.

Хотя боев в Верхне- и Нижне-Салдинских заводах не было, обстановку в этих поселках можно было назвать военной: через них, в особенности через Нижне-Салдинский завод, непрестанно проходили воинские части. В сентябре отступал через этот поселок 1-й Крестьянский коммунистический полк. Вот как описывал это время бывший боец полка, а впоследствии маршал Советского Союза, Ф.И.Голиков: «Несколько суток стоим в Нижней Салде. Белые ведут себя тихо. <…> Нижняя Салда – большой заводской поселок. На главной улице есть даже деревянный тротуар. Полк пополняется. Прибыли две роты китайских добровольцев, а на станции Ясашная влился в наш полк добровольческий отряд тов[арища] Павлова. Сил у нас теперь больше, и настроение лучше. Вчера состоялась полковая партийная конференция. Говорили о задачах полка и выбрали руководство партколлектива». Описание вполне прозаическое, нет в нем ничего необычного или настораживающего, однако, видимо, именно в эти «несколько суток» на станции Нижняя Салда, являвшейся тогда тупиковой, красными были совершены зверские расправы над мирным населением. При спешном отступлении 1-го Крестьянского коммунистического полка под натиском белых, по воспоминаниям старожилов, его бойцами было расстреляно множество людей, которые сочувствовали белогвардейским войскам, в том числе священнослужителей, взятых в заложники из различных мест губернии.

В это же время, без суда и следствия, лишенные христианского напутствия, вместе встретили свою смерть от рук красноармейцев и священники Верхне-Салдинского завода отец Петр Дьяконов и отец Алексий Кузнецов. Они были убиты 1 октября 1918 года на самой окраине Нижне-Салдинского завода, близ железнодорожной станции. Только через несколько дней, 9 октября 1918 года, страдальцы были отпеты в Иоанно-Богословском храме поселка Верхне-Салдинский завод и преданы христианскому погребению. Отец Петр, пятеро расстрелянных крестьян, а также начальник Верхне-Салдинской железнодорожной станции Б.И.Лытковский были похоронены на приходском кладбище, а отец Алексий – в церковной ограде.

Всего же с 1 по 9 октября 1918 года, только согласно данным метрической книги, красными было расстреляно около 30 жителей Верхне-Салдинской волости, младшему из которых – Михаилу Пантелееву – исполнилось лишь 14 лет…

Когда последний красноармейский отряд покинул район, многие жители поселка хлебом-солью встречали отряды Белой армии, духовенство вышло из церкви с иконами. В Иоанно-Богословском храме был отслужен благодарственный молебен. Началось расследование злодеяний красноармейцев. По воспоминаниям современников, на месте убийства сотен людей близ железнодорожной станции Нижняя Салда открывалось ужасающее зрелище: смешанная с кровью земля, отрубленные головы… После проведения расследования на месте этого массового захоронения был установлен поклонный деревянный крест.

Через год, летом 1919 года, этот район был снова занят частями Красной армии. На месте расстрела устроили скотобойню, и лишь спустя 87 лет там вновь был установлен поклонный крест, совершена панихида по невинно убитым.

Священномученик Петр Дьяконов прославлен в Соборе новомучеников и исповедников Российских от Екатеринбургской епархии 17 июля 2002 года.

Использован материал интернет-версии издания «Православная газета» (г.Екатеринбург)

Страница в Базе данных ПСТГУ

Священномученика епископа Амфилохия

(Скворцов Александр Яковлевич, +01.10.1937)

Священномученик Амфилохий (в миру Александр Яковлевич Скворцов) родился 17 февраля 1885 года в селе Норваш Цивильского уезда Казанской губернии в семье псаломщика Якова Васильевича Скворцова, у которого было одиннадцать детей — трое сыновей и восемь дочерей. Александр был самым младшим. Старшая его сестра вышла замуж в Польше еще до рождения Александра, и он ее никогда не видел. Один из его братьев служил священником в Казанской епархии. Первоначальное образование Александр получил в Чебоксарском духовном училище.

С юных лет он чувствовал призвание к иноческой жизни и хотел вступить в число братии одного из отдаленных монастырей еще учась в семинарии. Духовный отец, однако, посоветовал ему отложить на время это благое намерение и поступить в Духовную академию. Александр Яковлевич поступил в Казанскую Духовную академию и 22 марта 1907 года, на первом курсе академии, был пострижен в мантию с именем Амфилохий.

После пострига ректор академии произнес соответствующее случаю слово, сказав, что на основании личного опыта знает то благодатное озарение души, какое бывает после пострига, которое навсегда сохраняется в душе инока. Обращаясь к монаху Амфилохию, ректор сказал, что существует три вида скорбей: это скорби, присущие всем христианам в их стремлении к небесному совершенству вследствие несоответствия действительности идеалу: «многими скорбми подобает нам внити в Царствие Божие» (Деян. 14, 22), эти скорби спасительны; во-вторых, это скорби уныния перед высотой Евангельского идеала. «Монахам присущ второй вид скорбей, и путь избавления от них — это молитва и созерцание примеров добродетелей». И, в-третьих, это скорби пастырские, которыми страдал Христос в саду Гефсиманском в ночь, в которую был предан за спасение мира (Мф. 26, 38).

Один из студентов академии посвятил новопостриженному иноку стихотворение:

Свершилось... для жизни прекрасной
Ты умер теперь навсегда,
И мир с его прелестью, с похотью страстной
Закрылся сейчас от тебя.
И прошлое стало далеким, далеким...
Любимое, милое стало чужим,
И должен идти ты путем одиноким,
Небесною ратью храним.
Пускай в твою душу молитва святая
Отраду и счастье прольет
И, муки сомнений в душе убивая,
В обитель Христа приведет.

В 1908 году монах Амфилохий был рукоположен в сан иеродиакона. На третьем курсе академии, в 1909 году, иеродиакон Амфилохий был командирован в Астраханскую калмыцкую степь для изучения калмыцкого языка для дальнейшей деятельности в Православной миссии среди калмыков Астраханской степи.

Во время обучения в академии основным послушанием для отца Амфилохия стала научная деятельность, в которой проявились его недюжинные таланты. Он в совершенстве изучил калмыцкий язык, а также всю литературу, касающуюся переводов священных и богослужебных текстов на этот язык, которая к тому времени была почти неизвестна читателям, так как по большей части хранилась в виде рукописных документов в различных архивах. Результатом изучения этих материалов явилась его работа «Религиозно-нравственные переводы на калмыцкий язык как средства миссионерского воздействия».

Доцент академии иеромонах Гурий (Степанов) в отзыве на работу иеродиакона Амфилохия писал: «Автор дал нам... через разработку сырого, преимущественно архивного, материала обстоятельное изложение истории переводческого дела на калмыцкий язык, т. е. ввел нас в новую, доселе весьма мало известную, область по истории миссионерской деятельности среди калмыков, и в этом заключается заслуга автора и серьезное значение его работы, как вносящей нечто ценное в литературу по истории миссионерской деятельности и свидетельствующей о полной правоспособности автора работать по сырому материалу, извлекая из него ценное содержание, и систематизировать его как нечто ценное в логической связи и систематической последовательности... что дает автору полное право на степень кандидата богословия и указывает в нем серьезного работника в области исторической науки».

В 1910 году иеродиакон Амфилохий был рукоположен в сан иеромонаха; в том же году он окончил Казанскую Духовную академию со степенью кандидата богословия и был оставлен при ней на 1911–1912 учебный год профессорским стипендиатом при кафедре Истории и обличения ламаизма и монгольского языка.

Иеромонах Амфилохий был одним из активных участников миссионерских съездов, на которых обсуждались вопросы перевода Священного Писания и богослужебных текстов на калмыцкий язык. Отсутствие в то время организованной калмыцкой миссии приводило к тому, что все переводы осуществлялись отдельными миссионерами, зачастую не имевшими связи друг с другом, неоценимый опыт которых оставался невостребованным, а переводы забывались после смерти переводчиков.

Выступив на одном из съездов, иеромонах Амфилохий предложил организовать постоянно действующую калмыцкую миссию, а также создать постоянно действующую переводческую комиссию, которая должна была бы распределять тексты среди переводчиков, рассматривать сделанные переводы и устанавливать окончательную редакцию, а также рецензировать переводы, которые появляются помимо комиссии. Сделанные переводы должны быть передаваемы в школы, в которых проверялась бы их понятность для инородцев, и только после этого переводы должны были публиковаться. Для того чтобы публикация выработанных комиссией переводов не задерживалась, комиссия должна обладать правом выпускать их в свет без предварительной цензуры.

16 августа 1911 года иеромонах Амфилохий был назначен исполняющим должность доцента при кафедре Истории и обличения ламаизма и монгольского языка.

13 апреля 1912 года указом Святейшего Синода он был командирован на один год в Монголию для изучения тибетского языка и тибетской литературы, касающейся ламаизма. В 1913 году за кандидатскую работу ему была присуждена премия митрополита Иосифа. 23 марта 1913 года указом Святейшего Синода по прошению иеромонаха Амфилохия и по ходатайству Совета Академии ему была продлена командировка в Монголию еще на один год с обязательством по возвращении из нее прослужить в профессорской должности в академии не менее пяти лет.

По возвращении из командировки он, кроме занятий наукой и преподавания, стал активно участвовать в работе историко-этнографического музея в Казани, став помощником директора. С 1913 года музей начинает служить учебно-вспомогательным учреждением для студентов миссионерского отделения, а с 1915 года — и для слушателей миссионерских курсов. В дар музею иеромонах Амфилохий преподнес богатую коллекцию более чем из ста предметов, привезенных им из Монголии. Это были изображения буддистских богов и богинь на полотне, из терракоты, бронзы, дерева и папье-маше, ксилографические доски для печатания молитв, принадлежности шаманского культа, четки, китайские монеты и многое другое.

Научная и миссионерская деятельность иеромонаха Амфилохия приносила видимые результаты. 3 ноября 1914 года в храме Казанской Духовной академии состоялось исключительно редкое для Казани торжество — крещение трех китайцев, которые своим просвещением и обращением к Богу были целиком обязаны отцу Амфилохию. В 1915 году за отличную и усердную службу он был награжден наперсным крестом. Иеромонах Амфилохий был одним из талантливейших проповедников, и ему чаще других поручалось говорить проповеди во время богослужений в кафедральном соборе города Казани.

Октябрьский переворот произвел на отца Амфилохия огромное впечатление. Для него сразу стали ясны исторические масштабы происшедшего события. Мировоззрение, которое исповедовали новые власти, было настолько необычным, настолько не связанным со всем историческим прошлым России и с православием, что его внедрение неминуемо должно было привести к перевороту всей жизни народа и стать для него величайшим несчастьем. Идеология социализма, как ее увидел отец Амфилохий, была такова, что при исповедании ее государством православие должно быть искоренено. Осознание того, что в истории России открывается новая страница, поставило перед ним вопрос и о его собственной дальнейшей судьбе. Ему было ясно, что всякая ученая и миссионерская деятельность будет прекращена. Оставался личный подвиг и молитва — о себе и о народе.

В 1918 году иеромонах Амфилохий уехал в Успенский мужской монастырь неподалеку от Красноярска, где пробыл до февраля 1919 года, а затем вместе с пятью монахами уехал на озеро Тиберкуль в Минусинском уезде; здесь ими был основан скит, в котором они подвизались два года.

В 1921 году иеромонах Амфилохий был направлен служить в храм в селе Белый Яр. В сентябре 1922 года епископ Енисейский и Красноярский Зосима (Сидоровский) перешел в обновленчество и возглавил епархию уже в качестве обновленческого архиерея. Он хорошо знал иеромонаха Амфилохия в бытность свою епископом Иркутским; вызвав его в Красноярск, он предложил ему присоединиться к обновленцам. Иеромонах Амфилохий имел свое суждение об обновленческом течении; изучив это явление еще в дореволюционное время, он уже тогда относился к нему отрицательно. В 1922 году епископ Зосима уволил его от управления приходом.

В то время законной власти в епархии не было; глава Православной Церкви Патриарх Тихон был в Москве под арестом, и отец Амфилохий решил покинуть обновленческого архиерея и в ноябре 1922 года уехал в женский монастырь на Матуре, где прожил около полугода. Здесь он познакомился с монахиней Варварой (Цивилевой), которая стала его духовной дочерью и сопровождала его впоследствии во всех переездах — и когда он был на свободе, и когда в узах.

После того как обновленцам стало известно место проживания отца Амфилохия, который пользовался большим авторитетом среди православных, он, чтобы избежать преследований, уехал вместе с несколькими монахами и монахинями в тайгу, там они основали скит. В октябре 1923 года все они были арестованы ОГПУ, но поскольку никаких обвинительных материалов против них не оказалось, они были вскоре освобождены.

В июне 1924 года отец Амфилохий был назначен настоятелем Минусинской кладбищенской церкви, находившейся в подчинении православного архиерея. Здесь отец Амфилохий открыто выступил против обновленцев, обличая их в отступлении от православия. Обновленцы попытались завладеть кладбищенской церковью и обратились за помощью в ОГПУ, в результате чего отец Амфилохий был арестован, но затем освобожден за отсутствием обвинительного материала.

В феврале 1925 года он был вызван в Москву для хиротонии в сан епископа. 8 марта 1925 года Патриарх Тихон во время литургии в сослужении с митрополитом Петром (Полянским), архиепископами Гурием (Степановым) и Прокопием (Титовым) рукоположил его во епископа Красноярского. В апреле того же года владыка прибыл в Красноярск, где снова выступил против обновленцев.

13 июля 1926 года епископ Амфилохий был арестован, помещен в тюрьму в Красноярске и затем приговорен к трем годам заключения в Соловецком концлагере. В Соловецкий лагерь к владыке приехала монахиня Варвара, которая после свидания с ним осталась жить вблизи лагеря, помогая епископу посылками и передачами. Живя на Соловках, она получала по 50 рублей в месяц от Красноярского церковного совета и на эти деньги покупала продукты для епископа.

В апреле 1928 года владыка был освобожден. При освобождении ему было сказано, что он должен явиться в центральное управление ОГПУ на Лубянке для получения дальнейших распоряжений. На Лубянке ему сообщили, что въезд в Красноярск ему запрещен.

Заместитель Местоблюстителя митрополит Сергий назначил епископа Амфилохия на кафедру в Новочеркасск Донской области. Епископ уехал в Ростов-на-Дону, но ОГПУ области отказало ему во въезде в Новочеркасск. Тогда митрополит Сергий назначил его епископом Мелекесским, викарием Самарской епархии.

В это время среди епископата возникли разногласия, некоторые из архиереев посчитали, что митрополит Сергий превысил свои полномочия заместителя Местоблюстителя. Возникли разногласия по поводу его «декларации» и настойчивого пожелания, чтобы поминание властей стало обязательным и общим во всех храмах России. Епископ Амфилохий счел, что формула безусловного поминания властей является лицемерием по отношению к безбожникам и гонителям. При встрече с митрополитом Сергием епископ Амфилохий предложил иную формулу поминовения: «Еще молимся о стране нашей и о властех ея, да обратит Господь их к истинному познанию святыя веры и обратит их на путь покаяния». Митрополит Сергий не принял эту формулировку, сказав, что настаивает на обязательном поминовении властей в общепринятой формулировке, но епископ с этим не согласился. Митрополит Сергий в качестве выхода из сложившегося положения предложил владыке подать прошение об увольнении в заштат, но не выставлять настоящую причину разногласий, так как это для епископа будет небезопасно, а написать прошение об увольнении на покой по состоянию здоровья. И хотя владыка в тот момент был совершенно здоров, он принял предложение митрополита и с этой формулировкой был уволен на покой.

Уволившись, епископ Амфилохий в июле 1928 года прибыл в село Анжуль Таштыпского района Хакассии, где в то время жили монахини небольшого Матурского женского монастыря, в котором перед революцией было тридцать насельниц. В 1926 году монастырь был закрыт, и часть монахинь поселилась в селе Анжуль. Владыка хорошо знал монахинь еще с того времени, когда служил в этих местах, будучи иеромонахом, многие из них были его духовными детьми. В селе Анжуль образовался монастырь из десяти человек во главе с епископом Амфилохием. В селе был храм, где служил семидесятилетний иеромонах Серафим (Берестов). Во время богослужений епископ стоял в алтаре; сам он служил в домашней церкви, которая была устроена в его келье, монахини пели на клиросе в храме и в домашней церкви.

Вся жизнь монахинь была устроена строго по монастырскому уставу. Каждый день они приносили исповедание помыслов. Владыка вел с ними беседы на религиозные темы — о Евангелии, о православии. Велись беседы и о современном положении Церкви при безбожной власти. Все обсуждалось с церковной точки зрения, в свете Священного Писания и учения Христова.

В это время началась коллективизация и принудительная организация колхозов. Многие крестьяне были высланы, а все их имущество отобрано, оставшиеся отказывались входить в колхозы. Власти в принудительном порядке посылали крестьян и вместе с ними монахинь на лесозаготовки, причем задание давали заведомо неисполнимое, и монахини отказались выехать на работу в лес. Увидев, что монахини не поехали, отказались ехать в лес и крестьяне.

ОГПУ произвело расследование, на допросы были вызваны крестьяне, и хотя ничего предосудительного они о епископе и монахинях не показали, власти составили заключение о существовании в селе нелегального монастыря и о том, что крестьяне не идут в колхозы из-за общения с монахинями.

30 апреля 1931 года епископ Амфилохий был арестован и заключен в тюрьму при Минусинской исправительно-трудовой колонии, вместе с ним были арестованы иеромонах Серафим и все насельницы монашеской общины. Только монахине Варваре удалось скрыться от ОГПУ и избежать ареста. Ее попробовали найти, но поиски не увенчались успехом, личность монахини-крестьянки показалась слишком незначительной, и власти прекратили поиски, удовлетворившись арестом архиерея, священника и других монахинь.

Власти интересовались не столько политической позицией епископа, сколько — церковной. Среди прочего следователь спросил, каково отношение епископа к посланию Патриарха Тихона, написанному им незадолго до смерти.

Владыка ответил: «Я сомневался в его подлинности, а потому впредь до выяснения всех обстоятельств его появления я не считал возможным высказаться о нем положительно: да или нет, тем более что со стороны церковной власти, которой я подчинялся, не было проявлено какой-либо инициативы в смысле применения в жизни высказанных в нем положений, не было к нам предъявлено каких-либо определенных требований и со стороны гражданской власти. А потому я лично и, как мне было известно, большинство православных епископов выжидали, что из этого последует, чтобы реагировать на него определенно. Но так как о нем совершенно замолкли, этой определенности отношения к указанному посланию, как с моей стороны, так и со стороны всего духовенства, не потребовалось.

Относительно ВЦС, или так называемых "григорианцев", я должен сказать, что я к появлению его отнесся отрицательно. Причина моего отрицательного отношения заключается в том, что я появление его считал незаконным, а потому неприемлемым. Хотя митрополит Петр Крутицкий как будто в один момент и заявлял, что он передает этому ВЦС полноту церковной власти, — как это выяснилось после, это произошло ввиду его неосведомленности о положении церковных дел вообще — он в это время находился в заключении, — то он впоследствии от этого факта передачи ВЦС церковной власти отказался. И мы посему имели полное право не признавать этот ВЦС и относиться к нему отрицательно.

В отношении Томского митрополита Димитрия (Беликова) — мое отношение к объявленной им автокефалии тоже было отрицательным, потому что подобные выступления отдельных епископов без благословения на то высшей церковной власти считаются, по принятым правилам нашего Церковного управления, антиканоничными. Что касается упомянутого здесь на допросе факта, что это сделано с благословения митрополита Петра Крутицкого, то я о подобном факте слышу здесь впервые.

Что касается предложенного мне вопроса — почему я в Анжуле вел замкнутый образ жизни, я должен ответить так: будучи уволенным на покой, я не имел права вмешиваться в церковную жизнь в епархии, где был свой епископ, в данном случае епископ Димитрий, это было бы в церковном отношении антиканоничным, это с одной стороны. С другой стороны, перенесши одну ссылку, я, избегая всякой церковной деятельности и даже всяких личных знакомств и сношений, хотел предохранить себя от возможных подозрений со стороны власти и тем избежать, может быть, вторичной ссылки, и потому круг моих сношений был замкнут только окружавшими меня монахинями и перепиской с небольшим кругом лиц. В Анжуле нас, монахов и монахинь, было десять человек, и жизнь наша была по существу монастырской. Какого-либо разрешения от властей мы не имели, потому что нам даже в голову не приходило, что нужно на это иметь разрешение властей. Богослужения у нас проходили по большим праздникам и отчасти по воскресеньям, когда я был здоров, без разрешения властей, так как я считал, что для себя я служить имею право».

29 июня следователь в последний раз допросил епископа. Владыка Амфилохий сказал: «В предъявленном мне обвинении виновным себя не признаю. Объясняю, что агитации не проводил, но не отрицаю, что я выражаю несочувствие к советской власти».

16 ноября 1931 года епископ Амфилохий был приговорен к пяти годам заключения в концлагере. Монахини были приговорены к пяти годам ссылки в Восточную Сибирь.

15 декабря 1931 года владыка прибыл этапом в Мариинск в распоряжение Управления Сибирских исправительно-трудовых лагерей. Сюда к нему приехала монахиня Варвара, которая передала владыке посылку. Тогда же она отыскала и сосланных монахинь и также передала им посылки.

В начале июня 1932 года епископ Амфилохий был перевезен в Новокузнецк и помещен в Осиновское отделение Сиблага, откуда написал монахине Варваре, чтобы она привезла ему сухарей. В одном из писем он написал ей о тяжелой жизни в лагере, о начальнике лагеря, который выступает его открытым врагом, так что надеяться приходится только на Бога. Он просил ее посетить епископа Иоасафа (Удалова), находившегося в заключении в соседнем лагере, и спросить, как живет он и другие заключенные. Монахиня Варвара в свою очередь написала ему о церковной жизни в Минусинске, о том, что в Минусинске ОГПУ арестовало всех священников и монашествующих. Некоторые священники были арестованы за то, что не приняли предложение ОГПУ о переходе в обновленчество.

Приехав в Осиновку, монахиня Варвара сняла комнату и постоянно помогала продуктами владыке Амфилохию и некоторым другим заключенным — епископам и священникам, продавая по благословению владыки оставшиеся его вещи, и вскоре от всех вещей остались лишь самовар, чемодан с бельем и ряса, все остальное было продано или поменяно на продукты.

12 декабря 1932 года владыка был отправлен работать на Шушталепскую штрафную командировку, а затем был переведен в Елбанскую штрафную группу. В этих местах заключенные работали в шахтах на добыче угля, работа проходила в тяжелых условиях, при жизни в холодных бараках на голодном пайке и была вдвойне тяжела. В одном из писем монахине Варваре владыка писал, что «питание в лагере плохое, собираем картофельные очистки и им бываем рады».

Епископа поместили среди заключенных по бытовым статьям и уголовников. В лагере процветало повальное воровство. Но владыка, несмотря на тяжелые условия заключения, не унывал, часто беседовал с заключенными, и в конце концов его беседы привели к тому, что в их бараке воровство прекратилось, некоторые из заключенных обратились к Богу и стали усердно молиться. Когда один из заключенных обратил внимание архиерея на благие плоды, к которым привела его пастырская деятельность в лагере, владыка ответил, что как бы ни был тяжел крест нынешней жизни, но он в первую очередь должен исполнить свой пастырский долг.

В начале 1933 года лагерная администрация выдвинула против заключенного духовенства новые обвинения в связи с тем, что ею были получены сведения о том, что епископы и священники, оказавшись в одном лагере и работая вместе на одних шахтах, поддерживают дружеские отношения и помогают друг другу. Этот факт администрация лагеря посчитала достаточным для доказательства наличия в лагере контрреволюционной организации. Соображение, почему священников следовало арестовать именно сейчас, возникло еще и потому, что у некоторых из них подходил к концу срок заключения, между тем как власти смотрели на непокорное безбожному идолу духовенство как на своих непримиримых врагов и уже решили их не освобождать, добавляя каждый раз по истечении срока по нескольку лет заключения.

28 апреля 1933 года власти арестовали епископа Амфилохия, и он был заключен в штрафной изолятор в Осиновском лагере. Тогда же были арестованы помогавшая ему в лагере монахиня Варвара, шесть человек из заключенного духовенства и мирянин-крестьянин. Всем им было предъявлено обвинение в контрреволюционной деятельности, в организации антисоветской группы и в намерении бежать из лагеря. На следующий день после ареста следователь допросил монахиню Варвару, и затем ее допрашивали еще несколько раз. Сказав, что познакомилась с епископом Амфилохием, когда тот был в монастыре, она категорически отказалась подтверждать домыслы следователей, будто она передавала слухи о контрреволюционных восстаниях в Сибири, о сопротивлении крестьян созданию колхозов и тому подобном. Свои взаимоотношения с епископом, а также и с другими священниками она описала как исключительно церковные, не имеющие отношения к политике.

22 мая следователь допросил епископа Амфилохия, в первую очередь интересуясь его политическими взглядами и тем, как он относится к советской власти. Владыка ответил, что Октябрьскую революцию встретил не сочувственно, а скорее пассивно-враждебно. Не сочувствуя советской власти, он ждал каких-либо осложнений, которые могли бы способствовать его освобождению из того тяжелого положения, в котором он оказался. Причем перемены эти могли произойти не из-за внутреннего переворота, который в данный момент невозможен, а из-за осложнения в международной обстановке. Однажды, перед 15-й годовщиной Октябрьской революции, он на осиновской площадке говорил, что может быть амнистия в отношении духовенства, и в особенности епископата, так как это произвело бы впечатление на верующих и произвело бы соответствующий эффект за границей, создав положительное впечатление о советской власти, так как явилось бы иллюстрацией того, что в СССР нет гонения на Церковь.

1 августа власти допросили епископа в последний раз. Владыка на заданные ему следователем вопросы ответил: «Ранее при допросах я утверждал, что являюсь противником советской власти и существующий строй моим убеждениям и идеям враждебен. Сейчас я снова заявляю, что советской власти и ее укладу я желаю падения, в этом нахожу возможность восстановления правильной духовной жизни народа. Эти взгляды я высказывал своим духовным единомышленникам, бывшим вместе со мною в лагере. Влияние на лагерников я оказывал исключительно духовного характера, внушая лагерникам религиозное настроение — быть в личной лагерной жизни терпеливыми, не роптать, быть покорными своей судьбе, усматривая во всем волю Божию».

20 октября 1933 года следствие было закончено, и дело направлено в Коллегию ОГПУ для внесудебного разбирательства. Однако прокурор при ОГПУ не согласился с выводами следствия и написал, что никакой контрреволюционной группы с организационно оформившейся платформой не существовало. Как видно из материалов следствия, все обвиняемые принадлежали, по мнению прокурора, к «церковной верхушке» с твердо укоренившейся непримиримостью к советской власти. Будучи осужденными за контрреволюционную деятельность, они по вполне понятным причинам общались между собой: молились; собираясь вместе, осуждали отдельные мероприятия советской власти, льстили себя надеждами на скорое освобождение от постигшего их «несчастья». Поэтому они не должны привлекаться за организованную контрреволюционную деятельность. Но поскольку у некоторых из них скоро кончается срок отбытия меры социальной защиты, то им, как лицам, не исправившимся и проявляющим явную враждебность к советской власти, необходимо продлить содержание в концентрационных лагерях путем дополнительного решения Коллегии ОГПУ. Что касается Варвары (Цивилевой), то она, находясь под полным религиозным влиянием епископа Скворцова, помогала ему продуктами и передачей писем, тем не совершила уголовно наказуемого преступления, и дело о ней подлежит прекращению.

28 января 1934 года Коллегия ОГПУ постановила увеличить срок наказания епископу Амфилохию на один год, а Варвару (Цивилеву) освободить. Владыка был отправлен в исправительно-трудовой лагерь в поселок Яя Кемеровской области.

30 апреля 1937 года окончился срок заключения епископа. Выписали уже и справку о его освобождении, но его самого не освободили.

2 июня 1937 года были допрошены два лжесвидетеля, которые согласились подписать показания против епископа, что будто бы он сказал, что смотрит на конституцию как на пустой разговор, что она ничего не принесет и ожидать впереди ничего хорошего нельзя. И хотя он скоро и освобождается, но ничего хорошего не ожидает, и, скорее всего, придется еще сидеть в лагерях. Теперь нужно каждому быть готовым стать мучеником за веру. Епископ говорил, что народ замучен и больше терпеть не может. В деревнях не хватает проповедников, которые открыто, не боясь ответственности, открывали бы глаза населению на обман и надувательство, когда лучших и честных людей прячут в тюрьмы, оставляя жуликов; и это потому, что легче тогда самим воровать, ибо убийцы и воры стоят у власти и ведут страну к полному развалу.

На основании этих материалов 4 июня 1937 года против епископа было открыто новое «дело», причины возбуждения которого были сформулированы администрацией лагеря следующим образом: «Учитывая, что у Скворцова кончается срок наказания и он из лагеря подлежит освобождению и что, будучи на воле, снова будет проводить контрреволюционную деятельность, заключенного Скворцова из лагеря не освобождать и немедленно приступить к следствию по его делу, предъявив ему обвинение».

7 июня в бараке, где жил владыка, был произведен обыск, при котором были обнаружены лист помянника и дубовые дощечки, из которых владыка вырезfл крестики. Это были все оставшиеся у него личные вещи, за исключением данных ему в пользование лагерем. Все его имущество состояло из брюк, гимнастерки, рубахи, полотенца, телогрейки и ремня.

В тот же день владыке было предъявлено обвинение и следователь потребовал, чтобы он расписался под постановлением о предъявлении обвинения. Выслушав прочитанное, владыка категорически отказался его подписывать, так как считал себя невиновным. На следующий день состоялся допрос.

— Вам предъявлено обвинение в том, что вы лагерникам выказывали недовольство существующим строем, говорили, что конституция народу ничего не принесет и ожидать от нее ничего нельзя. Признаете себя виновным в предъявленном вам обвинении?
— Виновным себя в предъявленном мне обвинении не признаю, — ответил владыка.
— Следствием установлено, что вы, находясь в Яйском отдельном лагерном пункте и работая в 8-м цеху швейной фабрики контролером, среди лагерников говорили: «При советской власти вы только и можете получить кипяток, а при Николае было все». Подтверждаете высказанную вами контрреволюционную клевету?
— Не подтверждаю. Этого я не говорил.
— Вы, обсуждая сталинскую конституцию и проводя параллель между конституцией и Библией, говорили лагерникам: «Как Библия несет счастье и радость утешения человеку, так сталинская конституция приносит зло человеку, ибо это обман». Подтверждаете эти контрреволюционные разговоры?
— Не подтверждаю. Этого я никогда не говорил. И вообще я о конституции ни с кем не разговаривал.
— При обыске у вас изъят список с именами с заголовками «о здравии» и «о упокоении». Расскажите, у кого вы его взяли и для чего.
— Этот список с именами мне передала при освобождении из лагеря Башмачкова, которая попросила меня помолиться за своих родственников. Я это и делал.
— Как много вам давали таких списков с именами, за коих вы молились, и что вы за это получали от лиц, которые давали эти списки?
— Кроме этого списка у меня других списков не было, а за этот я ничего не получил.
— У вас при обыске изъяты деревянные дубовые дощечки. Расскажите, для какой цели вы их хранили.
— По освобождении из лагеря я хотел из этих дубовых плашек делать крестики и в трудный момент мог бы дать нуждающимся в них.
— Значит, по освобождении из лагеря вы хотели нелегально распространять крестики, этим существовать и нелегально вести религиозную пропаганду?
— Существовать за счет крестиков я не хотел и распространение их в таком малом количестве за преступление не считаю, так как они могли быть предназначены для близких мне людей.

После допросов следователи устроили владыке очные ставки со лжесвидетелями. Но и здесь владыка категорически отверг приписываемые ему высказывания, которые, хотя и имели видимость правды, им не произносились: хорошо зная обстановку в лагере, епископ предпочитал не вести бесед на политические темы, но только если кто спрашивал о вере, тому отвечал.

20 сентября 1937 года Тройка УНКВД по Западно-Сибирскому краю приговорила владыку к расстрелу. Епископ Амфилохий (Скворцов) был расстрелян 1 октября 1937 года и погребен в безвестной могиле.

Использован материал книги: Игумен Дамаскин (Орловский). Житие священномученика Амфилохия (Скворцова), епископа Красноярского. Тверь: "Булат", 2002 г.

Страница в Базе данных ПСТГУ

Священномученика протоиерея Иоанна

(Васильев Иван Иванович, +01.10.1937)

Священномученик Иоанн (Иван Иванович Васильев) родился 18 июня 1876 года в деревне Малая Киселенка Новоторжского уезда Тверской губернии в благочестивой крестьянской семье. Не для земного крестьянского труда хотелось приготовить своего сына Ивану Васильеву, а для небесного — служения Богу и Его святой Церкви. В те времена, когда существовали сословные ограничения, не просто было дать крестьянским детям образование в духовном учебном заведении, но отец Ивана добился своего, определив сына в Тверскую Духовную семинарию, которую тот окончил в 1898 году. Через три года, в 1901 году, Иван Иванович был рукоположен в сан священника ко храму села Осипова Новоторжского уезда. За усердное служение через несколько лет он был возведен в сан протоиерея. Здесь, в селе Осипово, прошла безвыездно его жизнь до 1928 года, когда он был переведен в целях укрепления прихода в храм села Таложня Новоторжского уезда.

До его приезда духовная жизнь в Таложне из-за нерадивости священника была в небрежении. Отец Иоанн сразу же наладил частые службы не только в храме, но и служение молебнов в домах прихожан. За каждой службой он говорил проповедь, призывая православных к нравственному совершенствованию и духовному возрождению; он объяснял слово Божие так, чтобы оно стало доступным пониманию каждого прихожанина. Отец Иоанн призывал к частой молитве, к внимательному отношению к окружающей человека действительности, научая понимать, что все случающееся с нами есть действия Промысла Божия, и как таковые имеют глубокое значение в деле спасения нашей души. Во время служб о. Иоанна храм стал наполняться молящимися, в дом Божий потянулись люди, чуть было не отошедшие от веры, в прихожанах стала воскресать любовь ко храму и богослужению как орудию их собственного спасения, службы стали восприниматься как нечто живительное и необходимое, подобно воздуху, без чего может наступить духовная смерть. Безбожные власти, видя оживление духовной жизни в приходе, стали принимать свои меры.

В 1929 году единственный в этих местах член коммунистической партии на сельском сходе поставил вопрос об отмене празднования церковных праздников — Ильина дня и Преображения Господня. Против такого предложения выступили староста храма Антоний Кузьмин и крестьяне Бойков и Скачков. Подали протестующие голоса и многие крестьяне с места, но власти записали решение собрания так, будто большинство стоит за отмену.

На следующий день староста храма собрал прихожан, которые постановили: продолжать празднование церковных праздников. Из сельсовета о. Иоанну было послано распоряжение, чтобы он в эти праздники отмени службы, но священник проигнорировал запрет и продолжал служить по-прежнему.

В 1930 году власти сделали попытку закрыть храм за ненадобностью будто он мало посещаем и население в нем не нуждается. Но не таков был этот приход, прихожане любили храм и почитали своего священника. Ту же было собрано множество подписей, и храм удалось отстоять.

Прихожане за год служения у них о. Иоанна искренне полюбили его, взяли на свое попечение и храм, и священника с его супругой Елизаветой (их единственный сын был взрослым и жил в другом городе), возя дрова для отопления храма и дома священника, своевременно внося деньги для уплаты налогов. И батюшка, приходя в сельсовет, добродушно говорил «Спасибо, что старые люди помогают, а то иначе бы пришлось закрыть храм».

В декабре 1930 года власти все же решили добиться закрытия храма. Для достижения этой цели они выставили такую сумму налога за пользование церковным зданием, что ни священнику, ни прихожанам внести ее было невозможно, тем более что большинство прихожан о. Иоанна были людьми бедными, а в самой двадцатке состояли почти одни бедняки, с которых взять было нечего и, соответственно, выслать их под тем предлогом что они кулаки, невозможно. Причем на этот раз власти запретили сбор средств для уплаты налога, а также и сбор подписей против закрытия храма и уже готовы были праздновать свою победу.

После богослужения о. Иоанн объявил, что от церкви требуют уплаты налога, в противном случае храм будет закрыт. Выступил со своим словом председатель церковного совета Антоний Кузьмин, который сказал, что церковь и рада бы заплатить все налоги, но в церковной кассе нет стольких денег. Среди присутствующих сразу же начался сбор денег. Первой положила пять рублей самая бедная из прихожанок Мария Федоровна из деревни Шевково, а за нею стали жертвовать и все остальные, и в течение получаса прихожане, полные решимости отстоять храм, собрали нужную сумму.

Наступил 1931 год, а службы в храме продолжались, несмотря на все ухищрения безбожников. Но это было время ужесточения гонений. Еще 14 февраля 1929 года центральная власть издала обязательную для исполнения всеми местными сатрапами директиву, в которой, в частности, было сказано: «Церковно-религиозные организации используют трудности социалистического строительства в целях мобилизации реакционных и малосознательных элементов страны...

С усилением классовой борьбы в деревне, как одна из форм этой классовой борьбы, особенно усиливается деятельность религиозных организаций среди реакционных и малосознательных прослоек крестьянства. Деятельностью религиозных организаций принимает активное участие в антисоветской работе кулачество, часто используя церковные советы как аппараты своего влияния перевыборов в советы, агитируя против сдачи хлеба заготовительным органам, против советской школы, коллективизации, социалистического переустройства сельского хозяйства, против деятельности партии, комсомола, юношеского движения, нашей работы среди женщин и против других общественных и культурных мероприятий сов-власти и партии...

Наркому Внудел и ОГПУ. Не допускать никоим образом нарушения советского законодательства религиозными обществами, имея в виду, что религиозные организации являются единственной легально действующей контрреволюционной организацией, имеющей влияние на массы...»

Ни о. Иоанн, ни крестьяне, члены церковной двадцатки, не знали о принимаемых на их счет указах, которые не замедлили осуществиться практически. Рано утром 11 марта 1931 года священник села Таложня о. Иоанн и пятеро наиболее активных в церковном отношении крестьян были арестованы. Не надеясь на то, что они оговорят себя, ОГПУ не спешило их и допрашивать, не предъявляло им и обвинение. А тем временем допрашивали тех, кто стоял за безоговорочное закрытие храма. Их ответы неизбежно обрекали священников и верующих крестьян на арест: «Считаю, что дальнейшее пребывание Кузьмина (председатель церковного совета) в обществе с его политическими взглядами на советскую власть не допустимо». И так о каждом из арестованных крестьян. Только в конце апреля ОГПУ допросило обвиняемых. Отец Иоанн Васильев, отвечая на вопросы следователя, сказал:

— Сам я советскую власть признаю и выполняю все ее требования. В момент моего переезда в село Таложня председателем церковного совета был гражданин села Кузовкова Кузьмин Антон Егорович; с Кузьминым я встречался только по делам службы, заходил к нему в дом только во время исполнения религиозных обрядов, никаких разговоров у меня с ним по вопросам коллективизации сельского хозяйства, хлебозаготовок и о политике советской власти, проводимой в деревне, не было. Сам я никаких подписей среди верующих с протестом против закрытия церкви не собирал и не могу сказать, собирал ли их кто из членов церковного совета, так как мне об этом ничего известно не было. Проповеди я в церкви говорил, но касался вопросов только религиозно-нравственного характера; заявлений и обращений с моей стороны к верующим о том, что коммунисты закрывают храмы, служителей культа облагают непосильными налогами, сажают в тюрьмы, никогда не было. Вину свою в том, что якобы я, служа в церкви, обращался к верующим со словом, что коммунисты закрывают церкви, обирают нас непосильными налогами, сажают в тюрьмы, не признаю и заявляю, что этого с моей стороны допущено не было, и вообще разговоров антисоветского характера с прихожанами я не вел.

Арестованные вместе со священником председатель церковного совета Антоний Кузьмин и крестьяне Симеон Турбанский, Иларион Яковлев также не признали себя виновными. 18 июля 1931 года Тройка ОГПУ приговорила о. Иоанна и председателя церковного совета Антония Кузьмина к пяти годам ссылки в Казахстан с отправкой этапом, Симеона Турбанского и Илариона Яковлева — к трем годам ссылки в Казахстан с отправкой этапом. Антонию Кузьмину было в это время шестьдесят пять лет, и вряд ли ему удалось пережить этап и ссылку.

Отец Иоанн пробыл в ссылке день в день и вернулся на родину в Тверскую епархию в середине 1936 года. После тяжелых условий заключения, изнурительной ссылки, хорошо зная, за что он принял эти страдания, он, как многие мученики первых веков христианства, переносил эти страдания радуясь. Не упрямое упорство было в его желании не солгать, не покривить душой, а переживания радостного сопричастия страданиям сонма увенчанных Христом святых мучеников, и ему, как и другим, Господь протянул Свою десницу, и сами страдания были уже не страшны.!»

Вернувшись на родину, о. Иоанн получил благословение на служение в храме села Яконово, причем исповеднический подвиг только укрепил священника в решимости с ревностью послужить Богу и вверенной его попечению пастве. Около года прослужил о. Иоанн в храме Божием. 5 августа 1937 года председатель Яконовского сельсовета по требованию сотрудников НКВД написал заявление, где просил «принять меры воздействия к служителю религиозного культа Яконовской церкви Васильеву Ивану Ивановичу, который занимался агитацией среди окружающего населения...»

В тот же день священник был арестован и заключен в Тверскую тюрьму. Против него лжесвидетельствовали лишь представители местных властей — председатель сельсовета и бригадир колхоза. Никто из крестьян не согласился оговорить священника.

13 августа после истязаний голодом и бессонницей следователь НКВД допросил священника:

— Следствием установлено, что вы среди колхозников Яконовского сельсовета систематически вели контрреволюционную антисоветскую агитацию. Признаете вы это?
— Не признаю; контрреволюционной, антисоветской агитации я среди колхозников не вел.
— В июле месяце 1937 года вы среди колхозников деревни Малиново открыто высказывали контрреволюционные мысли против подписи на заем и вели провокационные слухи о войне. Признаетесь в этом виновным?
— Виновным себя не признаю, подобных разговоров у меня не было, это я отрицаю.

10 сентября следствие было закончено и дело передано на рассмотрение Тройки НКВД, которая 29 сентября приговорила о. Иоанна к расстрелу. Протоиерей Иоанн Васильев был расстрелян 1 октября 1937 года.

Причислен к лику святых Новомучеников и Исповедников Российских на Юбилейном Архиерейском Соборе Русской Православной Церкви в августе 2000 года для общецерковного почитания.

Использован материал сайта Православие.Ru

Страница в Базе данных ПСТГУ

Священномученика иерея Бориса

(Боголепов Борис Иванович, +01.10.1937)

Священномученик Борис (Борис Иванович Боголепов) родился 18 июня 1889 года в городе Москве. Окончил Московскую Духовную семинарию и был рукоположен в сан священника. С июля 1936 года он служил в Троицком храме села Коробино Тверской области. Имел большую семью — четырех дочерей и сына. Старшие дочери жили самостоятельно, а сын Андрей тринадцати лет и дочь Евгения восьми лет жили вместе с отцом, матерью Екатериной Алексеевной и бабушкой Марией Ивановной — матерью о. Бориса.

В январе 1937 года сельсовет потребовал от священника уплаты налогов за предыдущий год — пятидесяти килограммов мяса, ста шестидесяти рублей культналога, ста шестидесяти рублей подоходного налога и ста шестидесяти рублей налога по самообложению. Священник отказался платить налоги и объясняться по этому поводу, и дело было передано в суд. Он был обвинен в том, что, не сдав «ни одного килограмма мяса, он тем самым поставил под угрозу срыва сбор средств и мясопоставок». В суде священник виновным себя не признал, пояснив, что он никоим образом не мог выплатить налоги и поставить мясо, так как не имеет для этого ни материальных средств, ни живности в виде скота или птицы. Суд приговорил священника к полутора годам заключения в исправительно-трудовом лагере. Отец Борис, однако, не согласился с обвинением и подал кассационную жалобу, на которую власти не решились давать ни положительного, ни отрицательного ответа, и священник не был арестован.

В апреле 1937 года состоялось новое судебное разбирательство. На этот раз священника обвиняли в том, что он совершил отпевание и участвовал в погребении своей прихожанки до того, как ее муж получил свидетельство о смерти в сельсовете, и крестил младенцев без предварительной регистрации в загсе, говорил своим прихожанам, что для крещения не нужна справка из загса, крестить — это обязанность священника, и он будет ее исполнять, что бы с ним ни сделали власти. Вызванный в суд, о. Борис на вопросы судьи ответил, что положение о загсе он знает и знает, что крестить без справок сельсовета о рождении ребенка власти запрещают, однако он это положение нарушал и будет нарушать, так как крестить — это его первейшая обязанность, которую он и раньше исполнял, и впредь будет исполнять. На вопрос судьи, почему он похоронил почившую женщину без справки о регистрации смерти, о. Борис ответил, что по новой конституции вероисповедание не притесняется, и если у родственников умершей нет справки, то он волен совершать в церкви обряд отпевания без нее. Суд приговорил священника к шести месяцам заключения в исправительно-трудовой лагерь. Отец Борис не согласился с обвинением и подал кассационную жалобу.

19 апреля община Троицкой церкви подала прошение в райисполком с просьбой разъяснить, разрешаются ли советскими законами крестные ходы на Пасху, а также вообще крестные ходы с иконами и молебны в домах верующих. На это прошение райисполком ответил, что «инструкция ВЦИК, предусматривающая право хождения с иконами и служение молебнов, остается в силе, не отменена, но разрешение на право хождения от местной власти требуется». А чуть позже тот же самый председатель райисполкома ответил: «Зубцовский райисполком, ввиду наличия эпидемии скарлатины в районе, хождение по домам не разрешает». Для священника абсурдно было подчиниться такому запрету, тем более что он знал, что причина запрета надуманна. И он стал служить молебны по приглашению крестьян в селе и в деревнях, расположенных далеко от храма.

В конце июля Бюро исправительных работ при районном отделении НКВД Погорельского района прислало о. Борису повестку с требованием прибыть 27 июля к зданию НКВД, чтобы затем направиться на исправительно-трудовые работы в концлагерь согласно судебному приговору. Священник по этой повестке не пришел, а когда узнал, что к нему направился сотрудник Бюро исправительных работ, на время ушел из дома.

Но то, что было не под силу мелким гонителям, довершил указ Сталина, и почти сразу после введения его в действие о. Борис был арестован. Председатель сельсовета, на территории которого был Троицкий храм, подал в местное НКВД справку. В ней он писал, что священник без разрешения ходил по дворам крестьян с иконами, и в результате будто бы этого в одной деревне вся семья заболела животом, за что священник был оштрафован на семьдесят пять рублей, но от уплаты штрафа категорически отказался. На предупреждение со стороны председателя сельсовета о прекращении хождения с иконами по дворам ответил, что «ваша советская пропаганда есть пустая болтовня». В одну из деревень на религиозный праздник пришел с иконами и сорвал с уборки урожая рабочую смену, в результате чего колхоз оказался в большом прорыве и расшатана трудовая дисциплина, а священник заявил колхозникам, что все равно им не убрать урожай, если не поможет Господь. Кроме того, обойдя крестьянские дворы, священник организовал сбор средств на ремонт церкви. Производил службы не только в религиозные праздники, но и всегда, устраивая крестные ходы с хоругвями вокруг храма.

8 сентября о. Борис был допрошен.

— Расскажите, когда, за что и сколько раз вы судились, — спросил следователь.
— Первый раз я был судим в 1937 году в январе месяце за невыполнение мясопоставок и финплатежей, за что присужден к одному году и шести месяцам лишения свободы. Срок не отбывал, а обжаловал кассацией и до сего времени ответа не имею. Второй раз судим также в 1937 году, месяца не упомню, за крещение новорожденных и похороны без справок загса, за что приговорен к шести месяцам ИТР, что также мной обжаловано в кассационную коллегию, но ответа не имею. Срок также не отбывал, хотя имел вызов Погорельским Бюро... Все это дело я обжаловал областному прокурору.
— Вы отлично знали советские законы, почему допускали до суда невыполнение их, почему вы сознательно это допускали?
— До перемещения меня в Коробинский сельсовет я не платил мясопоставок и финплатежей в силу отсутствия средств.
— Следствие располагает материалом о вашей агитационной контрреволюционной работе среди верующих прихожан, расскажите конкретно по данному вопросу.
— Никакой контрреволюционной агитацией я не занимался и не занимаюсь.
— Следствию известно, что вы сознательно не выполняли распоряжений местных властей, стараясь опорочить их, говоря, что «ваша советская агитация болтовня» и прочее.
— Я действовал в соответствии с законом о свободе совести; если меня приглашали на квартиры и в населенные пункты для религиозных обрядов, я шел, для меня все равно, были ли там эпидемии или нет, и указания райисполкома по данному вопросу считал противоречащими конституции. Да, я говорил, что безбожие идет против религии и агитация против религии является «болтовней» для человека религиозно настроенного.

27 сентября Тройка НКВД приговорила о. Бориса к расстрелу. Священник Борис Боголепов был расстрелян через несколько дней, 1 октября 1937 года.

Причислен к лику святых Новомучеников и Исповедников Российских на Юбилейном Архиерейском Соборе Русской Православной Церкви в августе 2000 года для общецерковного почитания.

Использован материал сайта Православие.Ru

Страница в Базе данных ПСТГУ

Священномученика иерея Михаила

(Скобелев Михаил Степанович, +01.10.1937)

Священномученик Михаил родился 14 ноября 1887 года в селе Бикалиха Тверской губернии в семье благочестивых крестьян Степана и Евдокии Скобелевых. Сердце верующего человека открыто свету просвещения, и родители Михаила, постаравшись дать ему хорошее образование, отдали его в учительскую школу в Новгороде. После ее окончания он решил избрать путь служения святой Православной Церкви. В 1910 году Михаил Степанович был рукоположен в сан диакона ко храму в селе Рамешки, с которым оказалась связана впоследствии вся его жизнь и исповеднический подвиг.

В начале 1918 года обозначилось с определенностью, что наступила эпоха гонений, конца которым не было видно, эпоха небывалая для Русской Православной Церкви. И вот, когда многие и многие уже приняли мученическую кончину и земля обильно обагрилась кровью священномучеников и мучеников, диакон Михаил в 1925 году принял рукоположение в сан священника ко храму, где пятнадцать лет прослужил диаконом.

В самом начале очередного этапа гонений, в 1929 году, о. Михаил был арестован, обвинен в неуплате налогов и приговорен к двум годам заключения в исправительно-трудовой лагерь и к пяти годам ссылки. Жестокие условия лагеря и ссылки не сломили волю священника, и в 1935 году он вернулся служить в свой храм в село Рамешки.

И сразу же начались преследования. Власти, не имея против священника обвинений политических, потребовали от него уплаты непосильного налога, чтобы затем за невыполнение его арестовать. В 1936 году они ему дали задание — заготовить корм для скота, и норму дали заведомо такую, чтобы священник не справился с ней, но затем заменили задание выплатой денег на заем. Отец Михаил не в силах был уплатить и этих денег, он обратился на службе к прихожанам с просьбой помочь ему: «Прошла одна буря, Бог заступился за нас, и власти сняли задание по корью, но после тихой погоды снова наступает буря, с которой, я думаю, мы как-нибудь справимся и соберем деньги на заем».

Противостоя безудержной пропаганде безбожия, о. Михаил в проповеди на Рождество Христово в начале 1937 года призвал прихожан не верить богохульникам, которые говорят, что нет Бога, а между тем сами летосчисление ведут от Рождества Христова. Эти слова впоследствии были выставлены как доказательство тяжелейшего преступления священника против властей.

В 1937 году власти стали активнее искать повод к закрытию храма. Одним из таких поводов, которым пользовались почти все руководители сельсоветов и райисполкомов, — было закрытие храмов под предлогом аварийного состояния здания и необходимости ремонта. Когда в июне 1937 года такое предложение возникло и относительно рамешковской церкви, прихожане отправились в райисполком отстаивать храм. Власти уступили, но 17 июля арестовали о. Михаила, и тогда под предлогом отсутствия священника храм был закрыт.

Сразу же после ареста он был препровожден в Тверскую тюрьму и здесь жестоко допрошен.

— Вы обвиняетесь в систематической антисоветской агитации, направленной на подрыв существующего строя. Признаете ли себя в этом виновным? — спросил следователь.
— Виновным себя не признаю, — ответил о. Михаил.
— Ваши показания ложны, следствие от вас требует правдивых показаний о вашей антисоветской агитации.
— Никакой агитации я не вел и виновным себя не признаю.

По-видимому, следователем были применены к священнику пытки, которые сделали невозможным дальнейший допрос, но когда о. Михаил пришел в себя, допрос был продолжен.

— Ваши предыдущие показания ложны, следствие располагает материалами о вашей антисоветской агитации и требует правдивых показаний о вашей контрреволюционной работе. Признаете ли себя виновным?
— Антисоветской агитации я никакой не вел и виновным себя не признаю.
— Ваши показания неверны, так как 28 ноября 1935 года, во время исповеди, вы вели агитацию против колхозов, призывая колхозников выходить из колхозов. Признаете ли себя виновным?
— Среди верующих на исповеди я никакой агитации против колхозов не вел и виновным себя не признаю.
— В этот день среди исповедавшихся граждан вы вели пораженческую антисоветскую агитацию против существующего строя и его руководителей. Признаете ли себя виновным?
— Таких слов я среди исповедавшихся у меня граждан не говорил и в антисоветской агитации виновным себя не признаю.
— 5 июля 1936 года вы в церкви говорили проповедь, в которой выражали антисоветские взгляды против заготовок и займа. Признаете ли себя виновным?
— Агитации против заготовок и займа не вел и виновным себя не признаю.
— В конце 1936 года вы дискредитировали как центральные, так и областные и районные газеты, называя их ложью. Признаете ли себя в этом виновным?
— В дискредитации газет виновным себя не признаю.
— 7 января 1937 года вы сказали антисоветскую проповедь, в которой дискредитировали районных руководителей, существующий строй и его руководителей. Признаете ли себя виновным?
— Антисоветских проповедей я не говорил и виновным себя не признаю.
— В начале 1937 года, в связи с событиями в Испании, вы вели пораженческую антисоветскую агитацию против народного фронта Испании и против советского правительства. Признаете ли в этом себя виновным?
— Я вообще никакой антисоветской агитации не вел и виновным себя не признаю.
— Ваши показания ложны, вы изобличаетесь свидетельскими показаниями, дайте следствию правдивые показания.
— Антисоветской агитации не вел, виновным себя не признаю и больше показать ничего не могу.

27 сентября Тройка НКВД приговорила о. Михаила к расстрелу. Священник Михаил Скобелев был расстрелян 1 октября 1937 года.

Причислен к лику святых Новомучеников и Исповедников Российских на Юбилейном Архиерейском Соборе Русской Православной Церкви в августе 2000 года для общецерковного почитания.

Использован материал сайта Православие.Ru

Страница в Базе данных ПСТГУ

Священномученика иерея Владимира

(Чекалов Владимир Дмитриевич, +01.10.1937)

Священномученик Владимир родился 10 июля 1880 года в селе Пухлино Кимрского уезда Тверской губернии в семье священника Дмитрия Чекалова. Владимир окончил Духовную семинарию и был призван в армию, где служил в чине прапорщика; в 1904 году был уволен в запас. В 1908 году Владимир Дмитриевич был рукоположен в сан диакона, а затем в сан священника и до конца жизни служил в храмах Тверской епархии.

В начале тридцатых годов он служил в храме в селе Васюнино Краснохолмского района. Когда началось гонение, от о. Владимира потребовали заплатить непосильный налог, произвольно назначенный председателем сельсовета и никак не сообразующийся с реальными доходами священника, что и стало поводом для изъятия всего его имущества. Опасаясь дальнейших преследований властей, о. Владимир в июне 1932 года переехал в село Никитское Калязинского района, надеясь, что с нищего священника ничего не возьмут, но здесь от него потребовали, чтобы подписался на заем в сто рублей. Одновременно ОГПУ стало собирать о священнике сведения, чтобы иметь возможность его арестовать, и дело кончилось тем, что 3 января 1933 года о. Владимир был арестован и заключен в Калязинскую тюрьму.

Начались допросы. Кое-кто показал, будто о. Владимир говорил: «Власти настроили каких-то колхозов, управлять ими не умеют, и все это происходит потому, что и вы, православные, отступили от Бога. Советская власть, додумавшись уничтожать крестьян, выдумала рыть канал, а это значит, что все близлежащие деревни к Волге будут сносить, а вас ссылать в отдаленные места». «Священник Чекалов в село Никитское прибыл в июне месяце 1932 года. В декабре Чекалов, говоря в церкви проповедь, коснулся слуха о сгноении картофеля в деревне Карповке. По этому вопросу он говорил: "Вот как жить без Бога, и всегда при советской власти так будет происходить, сделали ни себе ни людям. Если бы не было колхозов, такого количества сгноенной картошки не было, и нам тогда жилось бы лучше"». Вызванный 9 января на допрос о. Владимир, отвечая на вопросы следователя, сказал:

— В сентябре, ходя по сбору хлеба по деревням, я прихожанам говорил: «Где я работал священником, на меня... наложили очень великий налог, я его не выполнил, так у меня отобрали все имущество, сюда переехал, и здесь... председатель сельсовета в обязательном порядке навязал займу на сто рублей, а где их мне взять, надо тоже отсюда удирать, вот пришла жизнь, живи да мучайся, и все нас давит эта безбожная власть». Я это недовольство высказал потому, что у меня все отобрали. В приводимых же мне еще фактах антисоветской и контрреволюционной агитации виновным себя не признаю.

28 февраля Тройка ОГПУ приговорила священника к трем годам заключения в исправительно-трудовой лагерь.

В 1936 году о. Владимир вернулся на родину в Тверскую область и стал служить в храме села Волкова. Положение приходских храмов теперь стало еще труднее, чем раньше, в начале тридцатых годов. По всему было видно, что власти стремятся закрыть их все и под любым предлогом — будь то невыплата задолженности за аренду храма или не сделанный вовремя по требованию властей ремонт; в этом случае составлялся акт, что верующие не способны содержать храм в порядке или что он находится в аварийном состоянии, а прихожане не могут привести храм в порядок. В таком случае церковь могли отобрать и засыпать в нее зерно. Отец Владимир решил служить до последнего, что бы его ни ждало впереди, и в этом ему помогала его супруга, Надежда Павловна, которая исполняла в храме обязанности псаломщицы.

23 июля 1937 года председатель Волковского сельсовета и секретарь, который одновременно был в Волкове комсоргом, отправили начальнику районного отделения НКВД докладную записку. В ней они писали, что священник Владимир Дмитриевич Чекалов и председатель церковного совета Иван Михеевич Михеев «ведут антисоветскую пропаганду, как-то: в первой половине июня 1937 года пускали брехню и объявляли это самое во время служения в церкви, якобы 20 июня сего года будет сильная гроза и побьет все хлеба, и колхозники останутся без хлеба, и побьет много народу, а предпосылок к тому, чтобы ожидать грозу, не было.

В настоящее время церковь ремонтируется, несмотря на то, что она должна государству обязательных платежей на сумму 1679 рублей, и плюс к тому бросают реплику "назло советской власти", то есть, хотя мы и должны обязательных платежей 1679 рублей, а церковь отремонтируем. Церковь ремонтируют, а деньги не платят.

Несмотря на предупреждение сельсовета не проводить собрания церковных советов без его разрешения, все же хоть нелегальным путем, но проводят...»

27 июля начальник районного НКВД приехал в Волковский сельсовет и предложил одному из подписавших донос, восемнадцатилетнему комсоргу, проследовать с ним в дом священника в качестве понятого для обыска и ареста последнего. При обыске нашли несколько писем, написанных знакомыми о. Владимира, которые и взяли. После обыска священнику было объявлено, что он арестован, а затем его доставили в Тверскую тюрьму.

Начались вызовы «дежурных свидетелей». Одного из них следователь спросил:

— Расскажите о проводимой контрреволюционной агитации против политики партии и советской власти со стороны попа волковской церкви, Владимира Дмитриевича Чекалова.
— Поп волковской церкви, Владимир Дмитриевич Чекалов, за проводимую контрреволюционную агитацию против партии и советской власти был судим органами ОГПУ, по отбытии наказания прибыл в 1936 году в село Волково.
— Вы уклонились от конкретных фактов контрреволюционной агитации против советской власти Чекаловым, следствие требует ответа по существу заданного вам вопроса.
— В мае 1937 года Чекалов в здании церкви собирал членов церковного совета и других граждан, среди которых проводил антисоветскую агитацию против советской власти и говорил, что настало время, когда религия должна воскреснуть, ибо она создана Богом, а не советской властью, и все граждане должны отстаивать права религии, которые попираются советской властью. В результате агитации увеличивается посещение церкви населением, кроме того, Чекалов в июле 1937 года среди местного населения собирал средства на восстановление церкви. Чекалов говорил, что советская власть не имеет права препятствовать укреплению религии.
— Что вам известно о нелегальном сборе средств среди населения на восстановление церкви села Волкова со стороны церковного старосты Михеева Ивана Михеевича? — спросил следователь председателя колхоза.
— Церковный староста села Волкова, Михеев Иван Михеевич, в июле месяце 1937 года, хорошо не помню какого числа, приходил ко мне на дом и просил денег на восстановление церкви. Я ему ответил, что денег у меня нет и платить не буду. Кроме того, церковный староста Михеев для нелегального сбора денежных средств на церковь, посылал членов церковного совета; сколько ими собрано денег, я хорошо не знаю, так как этим вопросом не интересуюсь.

Секретаря сельсовета, написавшего донос и участвовавшего в аресте священника, следователь решил не утруждать вызовом и переписал его донос в виде допроса — вопросов и ответов, и сам за него расписался.

27 июля следователь допросил священника.

— Вы обвиняетесь в проводимой контрреволюционной агитации против партии и советской власти.
— Контрреволюционной антисоветской агитации против партии и советской власти я не проводил.
— Вы следствию говорите неправду. Следствие располагает достаточными материалами о том, что вы среди населения проводите контрреволюционную агитацию против партии и советской власти. Следствие требует от вас дать показания по существу заданного вам вопроса.
— Повторяю, что с моей стороны никакой контрреволюционной агитации против партии и советской власти я не проводил.
— Вы в мае месяце 1937 года, а затем в июле 1937 года среди населения проводили контрреволюционную агитацию против политики партии и советской власти. Следствие требует от вас показаний по существу заданного вопроса.
— В мае 1937 года и в июле 1937 года среди населения никакой контрреволюционной агитации против политики партии и советской власти я не проводил.
— Признаете ли себя виновным в предъявленном вам обвинении?
— Виновным себя в предъявленном обвинении не признаю и повторяю, никакой агитации не вел.

27 сентября Тройка НКВД приговорила о. Владимира к расстрелу. Священник Владимир Чекалов был расстрелян через несколько дней, 1 октября 1937 года.

Причислен к лику святых Новомучеников и Исповедников Российских на Юбилейном Архиерейском Соборе Русской Православной Церкви в августе 2000 года для общецерковного почитания.

Использован материал сайта Православие.Ru

Страница в Базе данных ПСТГУ

Священномученика иерея Вениамина

(Благонадеждин Вениамин Ильич, +01.10.1937)

Священномученик Вениамин родился 24 марта 1880 года в селе Опарино Константиновской волости Александровского уезда Владимирской губернии в семье псаломщика Ильи Благонадеждина. В 1904 году Вениамин Ильич окончил Московскую Духовную семинарию и был направлен учителем в Верхне-Махоловскую школу Серпуховского уезда Московской губернии. После этого он служил учителем в Старо-Голутвинской школе в городе Коломне и в Благовещенской школе в Дмитровском уезде Московской губернии. В 1906 году он был рукоположен во священника ко храму в селе Чеково Небыловской волости Владимирского уезда Владимирской губернии, в котором он прослужил до своего ареста. Во времена гонений на Церковь от безбожной власти отец Вениамин несколько раз привлекался к судебной ответственности под предлогом неуплаты налогов.

В 1926 году он был привлечен в качестве свидетеля по делу епископа Афанасия (Сахарова), который был обвинен в произнесении антисоветских, контрреволюционных проповедей. Отвечая на вопросы следователя, отец Вениамин сказал: «26 ноября в престольный праздник святого Георгия я был старостой Ершовым и священником Ключаревым от имени церковноприходского совета церкви села Лыково приглашен для участия в богослужении: всенощной 25 ноября и литургии 26 ноября 1925 года. Ключарев мне говорил, что они просили епископа Афанасия приехать для архиерейского богослужения. Я в богослужении участвовал как за всенощной, так и за обедней, стоя на четвертом месте во время совершения епископом Афанасием службы.

За вечерним богослужением 25 ноября старого стиля епископ Афанасий сказал проповедь, смысл которой в общих чертах сводится к следующему. Он Церковь разделил на два течения. Одно, которое держится старых форм вероучения, а другое — отделившееся с новыми формами, идущими вразрез со старыми, обрисовав обновленцев как фальшивую монету, ибо обновленцы так же молятся, так же крестятся, но на самом деле они церковной благодати лишены, как нарушители церковных канонов. Прямо в своей проповеди, что от обновленцев нужно избавиться, их гнать из приходов, он не указывал, но в общем проводил в проповеди такую мысль, чтобы миряне вразумили обновленцев-священников и просили бы их раскаяться, ибо Церковь принимает всех кающихся. Также в своей проповеди он не говорил о том, что от обновленцев нужно избавиться как от приверженцев советской власти, и к этому не призывал молящихся.

Вторую проповедь он сказал за литургией 26 ноября после чтения Евангелия на тему праздника, обрисовав великомученика Георгия как образец веры и христианской жизни, указав, что он подвергался за веру мучениям: колесованию, был брошен в известковую яму и тому подобному.

Какова должна быть вера Христова при современных условиях, он не обрисовывал, но говорил вообще о вере Христовой. Содержания, даже приблизительного, не помню.

О том, что в настоящее время при современных условиях существуют за веру Христову гонения, а также наводящие мысли на это в его проповедях, как в первой, так и во второй, я не слыхал, но уверенно сказать, что он этого не говорил, не могу, так как я, возможно, мог прослушать».

В 1930 году храм в селе Чеково был закрыт, однако отец Вениамин не оставлял надежды служить в нем, и ему при поддержке верующих в том же году удалось добиться разрешения на возобновление богослужения. Храм не закрывался до ареста священника. Отец Вениамин был арестован 8 сентября 1937 года и заключен в тюрьму в городе Юрьеве-Польском.

Вызванный в качестве свидетеля секретарь Чековского сельсовета показал: «При утверждении новой советской конституции Благонадеждин среди верующих колхозников говорил: "Принятая конституция восстановила в правах служителей религиозного культа по настоянию папы Римского, так как советская власть боится осложнений с другими буржуазными государствами и под их давлением идет на уступки". Весной 1937 года в период ярового сева среди колхозников распространял контрреволюционные пораженческие слухи, заявляя: "Лето 1937 года будет засушливое, дождей не будет, и колхозу посев яровых культур производить бесполезно, все погорит, и труд колхозников пропадет задаром, придется сидеть голодными". Благонадеждин занимается тайным врачеванием. Весной 1937 года колхознице, пришедшей с больным ребенком, Благонадеждин рекомендовал набрать в лесу сосновых шишек и настоять, этим настоем поить ребенка. В результате данного лечения ребенок дошел до полного истощения. Со стороны Благонадеждина наблюдается массовое лечение колхозников. Последний выдает себя за врача».

Отец Вениамин был допрошен сразу после ареста.

— Следствию известно, что вами из женщин был организован церковный хор. Вы подтверждаете это?
— Действительно, из женщин в селе Чеково организован хор.
— Расскажите, в церковном хоре участвует молодежь?
— В церковном хоре принимает участие и молодежь. Всего в церковном хоре участвуют 15–20 человек, исключительно из села Чеково.

24 сентября следователь снова допросил священника и тот ответил, что принятие новой конституции с представлением избирательных прав служителям религиозного культа он понял как уступку советской власти, а также не отрицал и того, что говорил населению о грядущей засушливой погоде и гибели урожая в 1937 году.

— Следствию известно, что вы занимались тайным врачеванием. Подтверждаете это?
— При обращении населения по поводу болезней я действительно давал советы и оказывал помощь; посещение не носило массового характера.

На этом допросы были закончены. 27 сентября тройка НКВД приговорила отца Вениамина к расстрелу. Священник Вениамин Благонадеждин был расстрелян 1 октября 1937 года и погребен в безвестной могиле.

Использован материал сайта Православие.Uz

Страница в Базе данных ПСТГУ

Священномученика иерея Константина

(Твердислов Константин Николаевич, +01.10.1937)

Протоиерей Константин Николаевич Твердислов, которому по воле Божией суждено было в годину тяжких гонений на Церковь славно запечатлеть мученическою кончиною исповеднический подвиг незыблемого стояния в вере Христовой, - родился 1-го мая 1881-го года (день празднества иконе Божией Матери, именуемой «Нечаянная Радость») в небольшом уездном городе Гороховце Владимирской губернии от благочестивых мирян Николая и Александры. Будучи добрыми прихожанами Гороховецкого Благовещенского собора, они уже на третий день по рождении принесли младенца во храм, где над ним было совершено Таинство святого Крещения.

Хотя отец Константина Твердислова по роду своих занятий и принадлежал к почтовым служащим, однако на несомненное происхождение его из духовного сословия прямо указывает наследственная фамилия. Она образована из названий букв церковнославянской азбуки: «слово» и «твердо», а известно, что с конца XVII вплоть до второй половины XIX века, элементы богослужебного языка использовались в России только при создании особых «семинарских фамилий», которые по благословению священноначалия присваивались воспитанникам духовных школ, как правило, с целью отметить их примерное поведение, нравственные достоинства или успехи в учебе. Фамилия «Твердислов», очевидно, была дана предку будущего отца Константина в награду за усердие и прилежание, за точные и уверенные ответы в классе.

Искренне желая возобновить семейную традицию служения Церкви Христовой, благочестивый отрок Константин, с младых лет преисполненный горячей любовью к Богу, поступает сначала в Муромское духовное училище, которое оканчивает в 1896-ом году по первому разряду, а затем - во Владимирскую духовную семинарию.

25-го марта 1902-го года, на праздник Благовещения Пресвятой Богородицы, Константин посвящен в стихарь. Из стен семинарии, обнаружив за время обучения похвальное добронравие и отменные познания, он 15-го июня 1902-го года выпущен опять же в числе лучших воспитанников с почетным званием «действительного студента», дающим право или поступить в Академию, или занять должность школьного учителя.

Промыслом Божиим Константин Твердислов избирает второй путь. И в течение двух лет по окончании семинарии - с августа 1902-го года по июнь 1904-го - преподает во второклассной школе села Давыдова Переславского уезда Владимирской губернии, приобретая здесь тот драгоценный педагогический опыт, который впоследствии, когда он станет уже пастырем и педагогом гимназии, будет высоко оценен его благодарными и чуткими питомцами, видевшими, по их единодушному отзыву, в своем наставнике: «прекрасного отца-законоучителя, умевшего своими увлекательными, доступными… пониманию объяснениями высоких религиозных вопросов и истин приковывать… внимание к урокам Закона Божия, искренне убежденного и умелого духовного руководителя, красноречивого преподавателя и всегда отзывчивого, доступного, доброго человека».

В июне 1904-го года Константин Твердислов сочетался церковным браком с дочерью священника села Маймора Юрьевского уезда Владимирской губернии Еленой Георгиевской.

В семейной жизни отец Константин всегда являл собою трогательный образ заботливого главы своей малой «домашней церкви», утверждая в ней высокий дух христианского благочестия, ненарушаемого мира и взаимной любви друг ко другу. Трем своим дочерям он постоянным примером собственной незлобивости внушал послушание и кротость нрава. «Папа был необыкновенно добрым», вспоминала впоследствии одна из них.

1-го августа 1904-го года Константин Твердислов был рукоположен Преосвященным Никоном (Рождественским), епископом Муромским, в сан пресвитера ко Свято-Воскресенской церкви города Юрьев-Польского, а впоследствии был назначен настоятелем этого храма.

Как ревностный служитель Алтаря Христова, отец Константин неусыпно возгревал и поддерживал в душе своей огнь божественной благодати, полученный им при священнической хиротонии. Он жил, поминутно осознавая глубину своего пастырского долга, и не щадил сил, дабы соответствовать исключительной высоте иерейского призвания.

Наделенный от Господа красноречием, неустанно проповедовал он слово Божие. «Владимирские епархиальные ведомости» часто публиковали его поучения, беседы и статьи нравственно-религиозного содержания. Проникнутые горячей любовью к Богу, незыблемой убежденностью в истинах православной веры и сыновним послушанием Матери-Церкви, служили они к назиданию современников отца Константина в основах христианского благочестия.

Однако проповеди будущего священномученика наглядно свидетельствуют еще и о том, что за чистоту искренне преданного Богу сердца, он сподобился от Него благодатного дара предвидения, чудесной способности прозревать духовными очами грядущее. Ныне во всей полноте можем мы оценить поистине пророческий смысл, заключенный в пламенных предостережениях отца Константина.

Еще в 1905-ом году, после Русско-Японской кампании, во время гражданской смуты, горьких раздоров и взаимного ожесточения, когда, по слову батюшки, «самозваные учители, которые уже есть и разведется их много, отвлекают <христиан> от Бога, Церкви и пастырей», он с болью и состраданием вопрошал: «Разве это не бесспорная истина, что братоубийцы и братоненавистники, избивая, кого вздумается, разрушая, что придется, разъединяя взаимно людей, тем самым ведут к... распадению царства и, стало быть, к безначалию и бесконечным злоключениям всех граждан российских? Разве не может случиться, что другие народы, видя гибель государства от междоусобицы, придут и возьмут в нем, что им нужно?.. Что же после этого невероятного, если Бог правосудный может попустить и совершенную гибель нашего Государства?» Богооткровенные предвидения о близящихся грозных событиях первой мировой войны и распаде прежней российской государственности, отец Константин, недерзновенно облекал в форму вопросов, «ибо мы, - согласно апостолу, - отчасти знаем, и отчасти пророчествуем» (1 Кор. XIII, 9). Обращаясь к пасомым, батюшка призывал их к искреннему покаянию, к жизни по Господним заповедям, к теплым молитвам, к братской любви и единению, дабы Бог отвратил от народа весь гнев Свой, праведно движимый на него.

Настоятельство отца Константина во Свято-Воскресенском храме города Юрьев-Польского пришлось на самое начало XX столетия, когда наше общество, прельщаясь лукавыми идеями века сего, с немалой опасностью для себя внимало голосам разного рода безбожных соблазнителей. «Сыны Церкви!.. - предупреждал батюшка. - Будьте осторожны! Не доверяйтесь им... они часто говорят лишь из самомнения, высокоумия, из тайных личных выгод, но не знают ни духа, ни силы Божия, которая подается только лицам богопреданным и любящим религию».

Уже в 1910-ом году, задолго до богоборческих гонений на Церковь, в своем торжественном «Слове на день Светлого Христова Воскресения», отец Константин проницательно призывал верных чад церковных к стойкости. Многим из них, несомненно, предстояло впоследствии претерпеть поношения за веру и понести множество скорбей. «...Смиренные, кроткие, миролюбивые, - обращался к ним священник, - самоотверженные исповедники и поборники Божьей правды, справедливости и любви, объявитесь ныне. Объявитесь, потому что ныне ваше время, ваши дни, ваше торжество по преимуществу». И, явно приглашая мужественных исповедников войти днесь в радость Воскресшего Господа, отец Константин в то же время прикровенно предрекал им грядущие страдальческие венцы и ликование небесное в сонме новомучеников российских.

Не были, очевидно, сокрыты Господом от отца Константина и пути людские. Примерный прихожанин храма Воскресения Христова фабрикант Николай Алексеевич Ганшин - Юрьевский городской голова и церковный староста - из набожного усердия обновил наличные средства зимний приходской храм во имя святой великомученицы Варвары.

По малом освящении его, 11-го октября 1909-го года, батюшка обратился к благотворителю с задушевным словом. Сердечно поблагодарив его за «большие жертвы», за «руководительные неутомимые хлопоты», за незабываемые для причта и пасомых «беспокойства и усилия», когда старосту «с утра... до вечера видели в храме... совместно с рабочими трудящегося, чтобы все вышло возможно лучше», и добавив, что в знак «такого поистине примерного служения Дому Божию» он «и счел долгом вместе с причтом и пасомыми поднести» ктитору и почтительный «адрес, и... священный лик Великомученицы», отец Константин сделал продолжительную паузу, словно бы подчеркивая ею значение тех слов, которые собирался произнести, и проникновенно, теплым ласковым голосом обратился к Николаю Алексеевичу. «Но если бы мне, пастырю, - сказал он - ограничиться только этим, то это было бы еще не все. Есть еще дар у меня, который не могу не преподать тебе. Этот дар - священное пастырское благословение. Ты, несомненно, знаешь истину Слова Божия, что «благословение отчее утверждает домы чад». Если же таково по своему значению благословение своих детей плотским отцем, то во сколько же раз значительнее благословение духовным отцем своих духовных детей, если оно преподается и принимается с должной верою?! Вот это-то пастырское благословение и преподаю я тебе, как один из драгоценнейших для верующего даров...» И батюшка принародно осенил сложенными для иерейского благословения перстами своего духовного сына, про которого говорил: «дорогой моему сердцу».

Показательно при этом, что, отец Константин преподал Николаю Алексеевичу благословение Божие не на дальнейшие труды - а обязанностей он имел немало: и как заводчик, и как градоначальник, и как попечитель гимназии и церковно-приходской школы, и как деятельный благотворитель, - пастырь же благословил его как православно верующего христианина, каждый из которых ведает, что высшая цель их — «бессмертная и блаженная жизнь» о Господе и что «многими скорбями надлежит войти нам в Царствие Божие» (Деян. XIV, 22).

После разрушительной революции Николай Алексеевич разделил печальную земную участь большинства российских предпринимателей. Лишенный всего имущества, он был изгнан из родных мест и скончался в нищете и безвестности. Но, оставаясь до конца своих дней верным чадом Церкви Божией, в бедах и нуждах, не мог он не вспоминать с отрадой святое благословение, преподанное ему любимым пастырем и сопровождавшееся знаменательными словами, в которых отец Константин вверял его молитвенному предстательству святой Варвары, претерпевшей Христа ради бесчисленные страдания: «...непрестанный покров святой Великомученицы да будет с тобою всегда...». Недаром учат святые Отцы Церкви, что «благословение есть преподаяние освящения» (26-е Правило Шестого Вселенского Собора), то есть святой благодати. Ею-то и оделил своего имеющего принять скорби духовного сына отец Константин, и сам предызбранный от Бога к подвигу мученичества.

В 1910-ом году отец Константин, по благословению священноначалия, выступил на страницах «Владимирских епархиальных ведомостей» с циклом статей, посвященных животрепещущему вопросу об оживлении церковно-приходской жизни. Эти очерки, также как и его проповеди, преисполнены не только серьезных и убедительных рассуждений, но и тонких предвидений о судьбах православной Церкви в нашем Отечестве.

Отвечая на широко распространенное в современном ему обществе мнение о необходимости устройства на православных приходах всевозможного рода общественных организаций, отец Константин бдительно предупреждал, что это таит в себе известную опасность, «в особенности в наши дни, когда и устная, и печатная пропаганда разнообразных политических, социальных... и антирелигиозных доктрин, до открытого атеизма включительно, уже успела в той или иной степени поколебать религиозно-нравственные устои не только многих мирян, но иногда и клириков... Как дом, построенный на зыбкой почве и плохо скрепленный, не может долго стоять, но рано или поздно непременно рухнет и погубит или изранит находящихся в нем, так точно и... организация, устроенная без необходимого для нее устойчивого основания в душах ее членов, в конце концов... внутренне должна распасться и духовно искалечить многих, состоящих в ней».

Благоговейный служитель Церкви, отец Константин справедливо полагал, что оживление приходской жизни должно лежать в русле непрестанного «укрепления пастырями в себе и пасомых» подлинно христианской настроенности и духовного единения в вере ради «совместного и деятельного осуществления воли Божией», ради спасения души, однако никак не в создании каких-либо внешних организаций, основанных на суетных страстях и преходящих идеях многомятежного века сего, пагубное увлечение которыми и способствовало впоследствии возникновению в истории нашей Церкви прискорбного явления, известного под названием: «обновленческий раскол».

Именно духовное ослепление тех, что из самомнительности и высокоумия примкнули в будущем к этому расколу, тех, про кого апостол говорит: «Они вышли от нас, но не были наши» (1 Ин. II, 19), -их нестойкость в вере и обличал пресвитер Константин. У них, - писал он, - «под влиянием противных православию учений, которыми, кстати сказать, они при случае весьма интересуются, часто свивают себе прочное гнездо религиозные сомнения в такой силе и разнообразии их и в такой податливости и покорности им, какие положительно недопустимы в сане священника... Подобные пастыри духовно развращают православных мирян и притом едва ли не в большей степени, чем открытые враги веры и Церкви».

Предостерегая собратьев от пагубных обольщений мудростью века сего, отец Константин призывал их к вере сердечной, не рассуждающей: «В истинно-религиозной жизни... незримо руководит Дух Святой, Который ближе к тем, кто более того достоин, и, в частности, к «младенцам» в вере». Ибо таковые «могут быть для нас в религиозном делании весьма благотворными советниками, хотя бы, вообще говоря, в интеллектуальном отношении и стояли гораздо ниже нас».

Характеризуя духовное состояние православных мирян, отец Константин с беспокойством, присущим его пастырскому сердцу, болезнующему о стаде словесном, не мог не заметить, что «очень и очень многие совершенно не живут сознанием и чувством своего сыновства Православной Церкви: ее интересы для них есть что-то как бы вовсе их не касающееся, совершенно им чуждое, в лучшем случае весьма смутно ими понимаемое», а «внимание к своей Церкви» испытывают они «часто не столько в положительном, сколько в отрицательном смысле» - с точки зрения «всевозможных противоправославных и даже антирелигиозных соблазнов».

Предосудительное равнодушие и греховное неприятие Церкви, чутко отмеченные пресвитером, и стали теми злыми семенами, из которых возросли плевелы грядущих гонений. Духовно проницательный пастырь в преддверии наступающих бедствий с тревогой взывал: «...едва ли не самым главным будет — надлежаще ознакомлять паству с тем известным понятием апостола Павла о Церкви, пс которому она - живой организм, в котором Глава - Христос, а тело - все верующие, как органические его части, способные правильно жить только в неотделимости от организма, в связи с его жизнью. Лишь на этом понятии о Церкви, если оно войдет в плоть и кровь пасомых, может зародиться в их душах тот желанный дух церковной соборности, по которому они поймут необходимость и ощутят потребность служить Церкви и лично, и сообща будут болеть ее печалями и радоваться ее радостями... ясно осознают и восчувствуют, что они не только чада Божии, но и присные сыны Церкви, духовно обязанные ее любить и ей посильно служить...»

А 16-го февраля 1914-го года, в воскресный день первой седмицы Великого Поста, когда святая Церковь празднует торжество православия над язычеством и древними ересями, отец Константин огласил в Юрьев-Польском храме Вознесения Христова свое впечатляюще вдохновенное и оказавшееся воистину пророческим «Слово в неделю православия». Красноречиво поведав собравшимся о пламенной вере апостолов и святителей в несокрушимую мощь православия и об их беззаветной любви к нему, которые помогли древне-церковным поборникам веры, с помощью Божиею, насадить и отстоять ее от жестокого натиска разного рода гонителей и лжеучений, пресвитер произнес:
«А потому пусть и в наше время враги нашей святой православной Церкви разными способами тайно и явно силятся поколебать ее Божественный авторитет и пусть в этом случае они иногда имеют успех, потому что вера некоторых православных, действительно, ослабела. Не станем в малодушии смущаться этим. Ведь, нельзя забывать, что все это в той или иной степени есть лишь повторение того, что было в древности, когда... враги православной Церкви не останавливались ни перед чем, чтобы стереть ее с лица земли; когда распространение ересей доходило до таких размеров, что для православия, казалось, не оставалось и места; когда бывали даже такие времена, что еретики господствовали над православными целыми столетиями, так что не одно поколение последних умирало в том наблюдении, что как будто православие поколеблено и обречено на явную и окончательную погибель, а та или иная ересь восторжествовала раз навсегда. А потому, если все эти тревожные, тягостные, печальные и, казалось, весьма опасные явления для нашей Богодарованной Матери-Церкви, в конце концов, завершились тем торжеством, годину которого мы ныне празднуем, то, очевидно, того же самого следует ожидать и теперь. Потому-то Начальник и Совершитель нашей веры и предупредил святых апостолов: «Созижду Церковь Мою, и врата адовы не одолеют Ей» (Мф. XVI, 18), и еще: «в мире будете иметь скорбь, но будьте мужественны: Я победил мир» (Иоан. XVI, 33). Да, братие, вот уже две тысячи лет почти эта истина остается непоколебленной. Можно ли после этого сомневаться, что такою она пребудет и впредь?»

Накануне горестных для нашего земного отечества времен, - которые, по оправдавшемуся ожиданию отца Константина, вновь потребовали от сынов Церкви исповеднической стойкости, но увенчались ныне, как и в былые века, неминуемой победой православия, - пастырь провидчески обращался к своим духовным детям с горячим призывом:
«Будем же и мы мужественны: станем непоколебимо верить в твердое, несокрушимое стояние православной нашей веры на земле, какие бы бури и волны неправых учений и страстей ни обрушивались на нее... Потщимся же с такой любовью и самоотвержением служить святой православной Церкви, с какой ей служили ее святые апостолы и святители. Тогда мы не только самих себя поставим на твердом камени веры, так что не страшны будут никому из нас никакие волны лжеучений, но своим примером и других предохраним от них. А это соделает нас достойными продолжателями подвига названных насадителей и поборников православия на земле, что низведет на нас и их молитвенное за нас ходатайство, и Божие к нам благословение».

Слова эти промыслительно сбылись и на самом сказавшем их отце Константине, предуготованном от Господа к незыблемому стоянию в вере «даже до крове». И неслучайно, Церковь Христова, определяя в общем тропаре суть священномученического жития, предшествующего славной кончине, воспевает: «И нравом причастник, и престолом наследник апостолом быв, деянии обрел еси, богодухновенне, в видения восход» (Похожий и по характеру, и по преемственности сана на апостолов, делами достиг ты подъема на высоту богодухновенных видений!). И вот, отец Константин, прежде постигших и Церковь нашу, и его самого, как верного ее служителя, злостраданий, духовно предвозвестил их, подтверждая слова апостольские: «никогда пророчество не было произносимо по воле человеческой, но изрекали его святые Божии человеки, будучи движимы Духом Святым» (2 Пет. I, 21).

Служа на приходе Воскресенского храма в Юрьеве-Польском, неустанно радел отец Константин о церковной благотворительности. Средства, жертвуемые прихожанами, хранились у настоятеля, и решение о расходовании их принимал он сообща с благотворителями. Приход постоянно заботился о семьях, оказавшихся в нужде из-за потери или болезни кормильца, закупал им на зиму дрова, оказывал иную помощь.

И несомненны были добрые результаты насаждаемой отцом настоятелем церковной благотворительности. В первую очередь - для самих жертвователей: она питала и укрепляла в их сердцах высокое чувство сострадания и любви к бедствующим собратьям, побуждала верующих восходить от силы в силу в делании добра, духовно сближала их. На приходских собраниях они, воодушевленные общим и дорогим для них делом, в один голос говорили «не о том, где денег взять, а о том, что надо больше о добре думать, тогда и средства притекут».

Драгоценна была благотворительность и для облагодетельствованных. Облегчая их телесные страдания, она в то же время содействовала и христианскому возвышению душ. Так одна из облагодетельствованных до такой степени была потрясена принятым в ней, неожиданным для нее участием, что раскаялась и решительно порвала с падением из-за нужды, которого дотоле не стыдилась. Другой, - злоупотреблявший от нищеты и горя хмельным зельем, - навсегда оставил свое пагубное пристрастие. А один обеспеченный человек, узнав, что его многодетной родственнице помогают посторонние люди, устыдился собственного жестокосердия и сам стал обеспечивать ее. И подобных примеров было множество.

Еще отец Константин учредил у себя на приходе особую «кружку для нищих». Миряне опускали подаяния только в эту кружку, которую держал, стоя на паперти, один из нищих по выбору настоятеля, причем исключительно во время выхода богомольцев их храма. А кружечный сбор справедливо распределял между просителями сам батюшка в воскресенье после вечерней службы. При обильной милостыне ее раздавали также неимущим из других приходов. Все нищие искренне благодарили настоятеля за нововведение, поскольку стали получать милости гораздо больше, чем раньше.

Прежде чем оделить нищих, отец Константин всякий раз обращался к ним с поучительным пастырским словом. И эта «духовная лепта», как называл свои собеседования сам батюшка, была для них «настолько ценнее, насколько душа ценнее тела». Некоторые из нищих под влиянием увещеваний священника начали трудиться по мере сил и немощей своих, посещать храм для молитвы, исповедоваться и приобщаться святых Христовых Тайн.

Стараниями отца Константина была основана и приходская духовная библиотека. Поначалу жертвователи слегка сомневались в полезности этого начинания, однако батюшка убедил их, что «благотворение для души, хотя бы и чрез библиотеку, драгоценнее благотворении для тела». И действительно, библиотекой стали регулярно пользоваться прихожане всех возрастов и сословий.

Одним из первых по епархии, согласно благословению архиепископа Владимирского и Суздальского Алексия (Дородницына), ввел отец Константин народное пение в храме. Преодолев предубежденное отношение некоторых мирян к возрождению этой древней церковной традиции, внушив им, что «общее пение завещано примером Самого Господа Иисуса Христа, воспевшего псалмы после Тайной вечери со всеми апостолами (Мф. XXVI, 30)» и потому «долг всякого верного христианина - поддерживать это святое дело», батюшка поставил народное пение за богослужением на такую высоту, что оно вызывало у богомольцев светлые слезы благоговейной радости и умиления. Приход, по слову отца Константина, единодушно осознал то, «что Богу нужно, прежде всего... не искусство пения, а сердце, молитвою проникновенное».

Подобно своему великому современнику — святому праведному Иоанну Кронштадтскому -батюшка возвышал голос, исполненный сердечной боли и любви к падшему человеку, против такого бедствия, как пьянство. «Если мы не хотим забыть свое высокое и многообязывающее звание христианина... - внушал он в одной из бесед, - мы не можем не употреблять неизменно как можно более усилий ума, воли и сердца, чтобы... с помощию Божиею, разнообразно ослаблять в нашей среде влияние «зеленого змия».

Пастырские обязанности отец Константин плодотворно совмещал с широкой религиозно-педагогической деятельностью и общественным служением. В городе Юрьеве-Польском он состоял увещевателем по присутственным местам. В обязанности его входило предупреждать подачу исков по гражданским делам. Кротким словом убеждения склонял он конфликтующие стороны к взаимному согласию и примирению, предотвращая судебные тяжбы. В разные годы отец Константин был также священником Юрьевской тюремной церкви и законоучителем арестантов; преподавал Закон Божий в железнодорожной школе, в реальном училище и частной прогимназии; заведовал церковно-приходской школой при фабрике товарищества «Братья Овсянниковы и А. Ганшин с сыновьями»; входил в состав училищного совета и благотворительного «Общества вспомоществования нуждающимся ученикам Владимирского духовного училища и Семинарии». Питомцы трогательно любили своего отца-законоучителя и высоко ценили его повседневные заботы о духовном просвещении их юных умов и сердец.

В августе1914-го года началась первая мировая война. «Великая и страшная брань народов», как назвал ее отец Константин.

«Нам известно, - обращался он к пастве, - что общенародные бедствия попускаются Богом, между прочим, для того, чтобы чрез них в людях оживлялись так часто замирающие в дни их безмятежия святые порывы их души. С русскими, благодарение Богу, в данный момент это действительно и случилось... ныне ожило сердечное и деятельное сострадание друг ко другу. Например, крестьяне тут и там постановляют «миром» убрать хлеб и вообще поддержать семьи, вынужденные через войну остаться без отцов-кормильцев и даже без кормилицы-лошади; служащие в разного рода учреждениях подают заявления по своему начальству с просьбою оставить места за их товарищами, взятыми на войну, обещаясь их дело принять на себя; представители промышленности принимают благое участие в положении семейств их рабочих, взятых туда же...»

Сам же отец Константин в эти горестные времена, прежде всего, возносил искренние, усердные и глубокие молитвы о воинах, сражающихся за отечество на поле брани и неустанно призывал пасомых к истинному покаянию. Кроме того, узнав из газет, что «в некоторых приходах Судогодского уезда духовенство решило не принимать даяний при требах от семейств, оставшихся без главы», это «высоко христианское решение» он взял за правило и себе. Он жертвовал из личных средств как в отделение Красного Креста, дабы послужить облегчению страданий раненых, так и в благотворительные организации, помогающие солдатским семьям. Неоднократно посещал он такие семьи, «чтобы пострадать со страждущими и поплакать с плачущими и тем самым облегчить бездонную реченьку их скорби».

Еще в ту пору, когда гражданская печать недальновидно стояла за «войну до победного конца», отец Константин, отличаясь глубоко христианской настроенностью духа, в одной из своих статей назвал вооруженное противостояние людей «великим мировым злом». «Идеал международной жизни человечества, - писал он, - не войны, а мир и благоволение». И дерзновенно предвозвещал, что благословенная любовь и взаимопомощь - «тот основной духовный путь жизни, который, в конце концов, только и может привести человечество к столь желанному для него миру...» и что «...идя по этому пути сами и ведя по нему других, каждый из нас будет служить через свой народ приближению к одному из величайших благодеяний для всех людей». Установление мира, по словам батюшки, - тот «исторический подвиг, которого ждут... не только Родина, но и все цивилизованное человечество, а, главное, Бог!!!» Дальнейшие события, когда наше отечество, пускай даже ценою серьезных утрат, первым заключило мир с противоборствующими державами, опять же чудесно подтвердили справедливость вдохновенных речений отца Константина.

Наделенный от Господа несомненными духовными дарами, отец Константин был, тем не менее. крайне требователен к себе и, по истинно христианскому смирению, считал познания, вынесенные им из семинарии, недостаточными для священнического служения в такое сложное время, каким справедливо виделось ему начало XX столетия. Он испытывал, по его собственным словам, «неослабный интеллектуальный интерес к православной вере», и полагал «одним из самых главных своих дел - по мере сил и возможности углублять и расширять свои знания о ней».

И когда, на основании определения Святейшего Синода от 22 - 24-го марта 1916-го года, правлениям Духовных Академий дозволено было принимать в число студентов первого курса женатых священников, отец Константин почтительно обратился с прошением на имя ректора Московской Духовной Академии епископа Волоколамского Феодора (Поздеевского).

«Запросы современной жизни, - писал батюшка, — настойчиво и повелительно требуют от работника на Божьей ниве возможно большей основательности, отчетливости, углубления и расширения богословского понимания и знаний. Отсюда родилась во мне потребность, оставив приход и законоучительство в местной женской гимназии, освежить и расширить свое среднее образование в стенах высшего учебного заведения. Верный этой потребности, имею честь почтительнейше просить Ваше Преосвященство благоволить принять меня в состав нового первого курса вверенной Вам Духовной Академии».

Перед отъездом любимого настоятеля в Сергиев Посад прихожане трогательно простились с ним и поднесли благодарственный адрес, который содержал такие сыновне теплые и нежные слова:
«Двенадцать лет мы пользовались Вашим благородным учением, которым Вы так часто духовно учили и утешали нас, произнося Слово Божие как в храме, так и в домашних беседах. Не мы одни, дети Ваши духовные, утешались Вашим учением, ему с удовольствием внимали и прочие наши сограждане. А также просвещенные труды Ваши на пользу юношества всеми весьма высоко ценились.
Мы, дети Ваши духовные, сроднились с Вами и искренно любили Вас, любили как духовного отца, любили как разумного наставника и собеседника, и каждый из нас спешил поделиться с Вами горем и радостью...
Для нас утешительно то, что Вы оставляете нас с миром и не ради каких-либо... почестей земных, а исключительно только из благородной жажды -дополнить свое образование на благо человечества и Церкви Христовой».

Однако учиться в Академии отцу Константину довелось лишь в течение двух неполных лет. Революционные события февраля, а затем - и октября 1917-го года поставили Духовную Академию в Троице-Сергиевой Лавре на грань закрытия «Из зданий нас постепенно вытесняют, - с горечью писал в то время профессор И.В. Попов петербургскому коллеге Н.Н.Глубоковскому, - а денег на содержание Академии у Церкви нет».

В связи с наступившим голодом отец Константин вскоре занемог острой формой малокровия. Недуг его сопровождался сильными головными болями и кровотечением из носу. Поэтому, сдав экзамены за второй курс академии, батюшка в июле 1918-го года вернулся в родную Владимирскую епархию. Вначале он был назначен настоятелем одного из сельских приходов, а затем переведен в город Вязники - клириком кафедрального Свято-Казанского собора.

Начался последний, самый сложный период служения отца Константина Церкви Христовой, пришедшийся на время богоборческих гонений.

К середине двадцатых годов минувшего века было принято и административно закреплено множество крайне стеснительных для Церкви мер. В частности, взимание с приходов непомерного сбора за страхование певчих. Меморандум, с которым обратился тогда будущий Святейший Патриарх Сергий к правительству, содержал такой пункт: «За неимением у церквей хозяйства, налог естественно падает на членов религиозной общины и является, таким образом, как бы особым налогом на веру, сверх других налогов, уплачиваемых верующими наравне с прочими гражданами».

Именно за несвоевременную уплату этого несправедливого и разорительного налога летом 1928-го года на церковный совет Вязниковского Свято-Казанского собора, членом которого состоял и отец Константин, был по суду наложен колоссальный штраф. Чтобы уплатить требуемую сумму соборное духовенство обратилось к прихожанам с просьбой внести посильные пожертвования. С церковною кружкой для их сбора по храму, как и другие клирики, ходил также отец Константин.

А осенью того же года в газетах стали появляться написанные от имени трудящихся заметки с требованиями закрыть Свято-Казанский собор и использовать его под рабочий клуб. Опечаленные прихожане обращались к городскому начальству с просьбой разрешить собрание верующих, чтобы всенародно обсудить вопрос о закрытии собора, но им было отказано. Рассчитывая найти справедливость у вышестоящих представителей власти, отец Константин вместе со старостой собора Ипатием Ефремовичем Онахриенко отправил телеграмму губернскому прокурору, но ответа на нее не получил. Тогда церковный совет провел сбор подписей прихожан под прошением не лишать народ любимого храма Божия, а вскоре возле здания уездного исполнительного комитета собрались православно верующие, которые горячо умоляли о том же, надеясь, что представители гражданского управления прислушаются к их голосам.

Все эти события и послужили поводом для преследования духовенства в Вязниках. По постановлению секретного отдела Владимирского губернского отделения ОГПУ были арестованы священномученик Герман (Ряшенцев) — епископ Вязниковский; протоиерей Александр Вознесенский -настоятель Свято-Казанского собора; священник Константин Твердислов и еще несколько клириков и преданных Церкви мирян.

С 16-го декабря 1928-го года отца Константина содержали в губернском изоляторе как особо опасного преступника, под усиленным надзором. Все тяготы и неудобства он переносил в тюрьме стойко, как и подобает исповеднику; на допросах держался мужественно; наветы клеветников на Владыку Германа, своих собратьев по Алтарю и прихожан решительно опровергал и виновным себя не признал ни по одному из пунктов неправедно возводимого на него обвинения. Из материалов следственного дела видно, что даже люди, которые давали показания против отца Константина, волей-неволей свидетельствовали о его христианском смирении. Один из них сообщал: «Твердислов говорил: «Нужно терпеть и молиться о том, чтобы такие времена скорей кончились».

Но, по наущению извечного врага рода человеческого, который суть «лжей и отец лжи» (Ин. VIII, 44), факты в обвинительном заключении были извращены и истолкованы превратно: каноническое послушание духовенства своему архиерею трактовалось в нем как «организационно оформленная антисоветская церковническая группировка»; обсуждение среди духовенства и мирян газетных статей о предстоящем закрытии собора рассматривалось как «нелегальные заседания... для выработки практических мероприятий противодействия советской власти», а преданность Матери-Церкви и нежелание одобрять обновленческий раскол - как «систематическая, ярко антисоветская агитация, содержащая в себе элементы возбуждения религиозной вражды».

На основании этих явно тенденциозных и несправедливых формулировок священник Константин Твердислов так называемым «особым совещанием», которое заменяло тогда суд, был по печально известной 58-ой статье уголовного кодекса приговорен к трехлетней ссылке в Сибирь.

Он отбывал ее в холодном Нарымском крае, в глухом селении Парабель, затерянном среди непроходимых болот на берегу одноименной речки, впадающей в Обь. Добраться до этого селения можно было лишь по Оби, и только в сезон навигации.

Ссылка стала для отца Константина временем почти отшельнического уединения, сосредоточенной молитвы и духовных размышлений. Из Парабели он прислал семье фотографию, датированную 27-м февраля 1931-го года, с надписью: «Передний уголок моей квартирки, перед которым я молюсь и за Вас с пожеланием всего, всего доброго, а главное Божьего благословения. К.Т.» И, безусловно, не раз вдохновлял его в изгнании высокий пример особо почитаемого им святителя Иоанна Златоуста, слова которого батюшка некогда приводил в назидание своим духовным чадам: "Скажите мне, чего мне бояться? Ужели смерти? Мне еже жити Христос, а еже умрети приобретение (Флп. I, 21). Ужели ссылки? Господня земля и исполнение ея (Пс. 23, 1)... Я не боюсь нищеты, не желаю богатства; не боюсь смерти и не желаю жизни, разве только для вашего успеха... Пусть поднимаются на меня волны, пусть море, пусть неистовство сильных! Сие для меня слабее паутины... Я всегда молюсь - да будет воля Твоя, Господи! Не как хочет тот и другой, но как Ты хочешь. Вот моя крепость, вот мой камень неподвижный, вот моя трость непоколебимая! Если Богу угодно, то да будет» (Златоуст, т. III, ч. 4, стр. 290).

21-го сентября 1932-го года, по окончании ссылки, «особое совещание» приговорило отца Константина к лишению права проживания в двенадцати населенных пунктах Уральской области с прикреплением к определенному месту жительства сроком на три года. Таким местом стал для него город Тамбов, откуда твердый исповедник истины Христовой, не терявший присутствия духа ни при каких испытаниях и напастях, писал семье в Муром, укрепляя не только своих родных, но и всех бедствующих чад церковных:
«Как жить? Жить надо бодро и мужественно, и значит, в этом направлении укреплять свою волю. Так приходится решать вопрос прежде всего потому, что люди в своей жизни давно уже в положении пассажиров поезда, только что сошедшего с рельсов. Пока поезд идет по рельсам, он идет плавно, на нем всем спокойно, и каждый из пассажиров, не стесняя других, уверенно приближается к своей цели. Но лишь только паровоз, а за ним вагоны, соскользнут со своего надежного пути, как тотчас же начинается грохот, потрясения, удары, поломки, а с ними для пассажиров ушибы, падения, поранения, переломы костей и даже самая смерть.
Так вот и люди в наши дни не стоят на верном пути жизни, часто даже и не ищут верных рельсов ее, а предпочитают слоняться, топтаться или кататься по обманчивым, а на самом деле ненадежным распутьям ее. И оттого для каждого человека неизбежно переживать и скорби, и лишения, и страдания, и недовольство и прочее, и прочее. Некоторые, и даже многие, под влиянием таких условий жизни опускают руки, тоскуют, клянут всех и все, даже доходят до полного отчаяния и желают себе смерти, буквально завидуя мертвым, — это недостойно человека. Его подлинное достоинство, его величие, его красота в том, чтобы стоять выше всяких внешних недочетов жизни, твердой ногой стоять посреди них, не преклонять колен и не падать пред встречающимися заторами жизни, но с силой их преодолевать, то отступая пред ними, то обходя их, то разбивая.
А для этого-то и нужны постоянно и бодрость, и мужество. Они - первые нити той основы, на которой ткется ткань нашей жизни...»

Это письмо отца Константина оказались на удивление созвучно посланию другого священномученика - епископа вязниковского Германа (Ряшенцева), писавшего примерно в то же время из ссылки: «Посмотрите, как жизнь фактически стала аскетична, как самоотреченна! Небывалое самоотречение становится не исключением, а правилом всякого человека... Вы скажете - но все это не во имя Его, а против Него. Да, это верно! Сейчас все с Его печатью - в скорби, в Гефсимании и на Голгофе. Это верно! Но так же несомненно, что все усилия... направлены на создание таких форм жизни какая в своей принципиально идейной части вся Им предуказана, без Него не может быть осуществлена и неминуемо приведет к Нему!»

Два соузника о Господе, будущих святых нашей Церкви, в тяжелейших условиях изгнания и страданий, голода и нищеты не отчаивались, оставались верными правде Божией и сохраняли светлый христианский взгляд на мир, проникнутый всепрощающей любовью и жизнеутверждающей надеждой.

Летом 1935-го года отец Константин вернулся в Вязники, где начал служить во Свято-Введенской церкви как заштатный священник. По всей стране продолжалось массовое закрытие храмов. В сентябре 1936-го года правительственной комиссией по культовым вопросам была составлена для высшего партийного руководства специальная докладная записка о «состоянии религиозных организаций», где, в частности, сообщалось: «...больше всего работающих молитвенных зданий осталось в Ивановской области. Там функционирует 903 молитвенных здания из 1473, бывших ранее (61,3 %)». Это, по данным современных церковных историков, и послужило поводом к ужесточению преследований духовенства на территории Ивановской промышленной области, куда входил и город Вязники.

17-го августа 1937-го года отца Константина вторично подвергли аресту. Судя по протоколам допросов, следствие и на этот раз велось необъективно и, кроме того, - поспешно. Факты опять были искажены до неузнаваемости. Праздничное богослужение, совершенное отцом Константином в честь святой мученицы царицы Александры, значилось в обвинительном акте как «молебны о бывшем царствующем троне Романовых»; две проповеди, которые произнес батюшка: о значении православного храма и о том, как должны вести себя в нем прихожане, - без всякого учета их подлинного содержания угрожающе назывались «контрреволюционными»; самому же отцу Константину приписали участие в работе некоей «контрреволюционной группы церковников», которой на самом деле никогда не существовало. В действительности же батюшку осудили только за то, что он был добрым пастырем, непреклонно исповедавшим спасительную веру Христову.

27-го сентября 1937-го года «тройкой» (то есть, особым трибуналом, состоящим из трех членов) управления НКВД по Ивановской области протоиерей Константин Твердислов был приговорен к смертной казни через расстрел.

1-го октября (18-го сентября - по старому стилю) 1937-го года он мужественно принял мученическую кончину в городе Иваново. Тело его было предано земле на кладбище Балино, где производились захоронения расстрелянных.

Историческая справедливость в отношении отца Константина Твердислова была восстановлена уже в наши дни: 23-го ноября 1957 года президиум Владимирского областного суда снял с него обвинение по делу 1937-го года, а 19-го мая 1989-го года прокуратура Владимирской области реабилитировала его за отсутствием состава преступления и по репрессии 1928-го года.

21-е июля 2003-го года - празднование в честь явления иконы Пресвятой Богородицы во граде Казани - стало для жителей Вязников двойным торжеством и было отмечено атмосферой особой молитвенной радости и духовного подъема. В самый престольный день Вязниковского Свято-Казанского соборного храма, где некогда проходил свое служение пресвитер Константин Твердислов, было совершено церковное прославление этого угодника Божия в лике святых новомучеников и исповедников Российских.

В особом «Известительном послании Высокопреосвященнейшего Евлогия, архиепископа Владимирского и Суздальского, ко всей боголюбивой пастве Владимирской земли о канонизации священномученика пресвитера Константина Твердислова (1881 - 1 октября 1937), клирика Владимирской епархии», оглашенном за богослужением, сообщалось:
«Согласно Определения Архиерейского Собора 2000-го года - «В послесоборное время поименное включение в состав уже прославленного Собора новомучеников и исповедников Российских совершать по благословению Святейшего Патриарха и Священного Синода, на основании предварительных исследований, проведенных Синодальной Комиссией по канонизации святых» (пункт 14 Деяния о Соборном прославлении новомучеников и исповедников Российских) - Священный Синод Русской Православной Церкви под председательством Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Алексия II на своем заседании от 7 октября 2002 года ПОСТАНОВИЛ: «...Включить в Собор новомучеников и исповедников Российских XX века имена подвижников, материалы о которых представлены:
- от Владимирской епархии священника Константина (Твердислова; 1881-1 октября 1937)...»
Извещая о сем спасительном и всерадостном событии православных чад Владимирской епархии свидетельствуем, что велелепый Собор всех святых, в земле Владимирской просиявших, восполнен ныне еще одним молитвенником и предстателем за всех верных чад Церкви Божией».

По материалам сайта Комиссии по канонизации святых Владимирской епархии

Страница в Базе данных ПСТГУ

Мученика Сергия

(Ведерников Сергей Николаевич, +01.10.1937)

В 1937 году вместе со священнослужителями арестовывали членов церковных двадцаток и старост. Одним из многих, принявших мученическую кончину в 1937 году, был староста храма Сергей Ведерников.

Мученик Сергий (Сергей Николаевич Ведерников) родился в 1875 году в селе Погорелое Городище Зубцовского уезда Тверской губернии в бедной крестьянской семье. Упорным трудом и помощью Божией он поднялся из нужды; в 1907 году завел в селе мануфактурную лавку, которую держал до 1916 года. После ее закрытия имел в селе чайную и занимался сельским хозяйством, пользуясь самым современным по тому времени сельскохозяйственным инвентарем. Был вплоть до своего ареста в 1928 году председателем церковного совета.

В 1928 году в результате кампании по закрытию храмов Сергей Николаевич был арестован и приговорен к шести месяцам заключения в исправительно- трудовой лагерь. В 1930 году, после конфискации всего имущества, он был выслан на Урал.

Человек одинокий – ни семьи, ни детей у него не было, он мог всецело служить Богу и Церкви, и, когда он вернулся в родное село, верующие единодушно избрали его старостой храма. Это избрание и активная деятельность на благо Церкви и послужили причиной нового ареста. Сразу же после начала гонений, в 1937 году, Сергей Николаевич был арестован и 28 июля заключен в Зубцовскую тюрьму. На следующий день следователь допросил его.

– Обвиняемый Ведерников, как вы попали в церковные старосты погорельской церкви?
– Меня избрали верующие 28 февраля 1937 года.
– Обвиняемый Ведерников, следствие располагает материалами по обвинению вас в контрреволюционной пропаганде. Признаете себя виновным или нет?
– Виновным себя в этом не признаю.
– Обвиняемый Ведерников, в июне 1937 года в сторожке погорельской церкви вы в присутствии верующих говорили, что материальное положение населения плохое, нет хлеба, купить нечего, раньше всего было много, товар давали в кредит, а теперь никто копейки не дает. Весь хлеб вывезли в Испанию, а самим есть нечего. Говорили это или нет?
– Этого разговора я не помню и не говорил.

На этом следствие было закончено, он был признан виновным в том, что состоял старостой храма. 27 сентября Тройка НКВД приговорила Сергея Николаевича Ведерникова к расстрелу. Он был расстрелян 1 октября 1937 года.

Использован материал книги: «Мученики, исповедники и подвижники благочестия Русской Православной Церкви ХХ столетия. Жизнеописания и материалы к ним. Книга 3» Тверь. 2001. С. 231-232

Страница в Базе данных ПСТГУ