на главную
ПСТГУ
 
Регистрация
Забыли пароль?

Сведения об образовательной организации Во исполнение постановления Правительства РФ № 582 от 10 июля 2013 года, Приказа Федеральной службы по надзору в сфере образования и науки от 29 мая 2014 г. № 785

Пострадавшие за Христа
29 июля (16 июля ст.ст.)

Блж. Матроны Анемнясевской, исп. (1936); сщмч. Иакова, архиеп. Барнаульского, и с ним сщмчч. Петра и Иоанна пресвитеров, прмч. Феодора и мч. Иоанна (1937); прмч. Ардалиона (1938).

Священномученика архиепископа Иакова, священномученика протоиерея Петра, священномученика иерея Иоанна, преподобномученика монаха Феодора, мученика Иоанна

(Маскаев Яков Иванович, +29.07.1937, Гаврилов Петр Гаврилович, +29.07.1937, Можирин Иван Михайлович, +29.07.1937, Никитин Федор Васильевич, +29.07.1937, Протопопов Иван Андреевич, +04.08.1937)

Священномученик Иаков (в миру Иаков Иванович Маскаев) родился 13 октября 1879 года в городе Уральске в семье крестьян села Еделева Сызранского уезда Симбирской губернии и был назван в память апостола Иакова Алфеева. В 1901 году Иаков Иванович окончил Оренбургскую Духовную семинарию. Учась на последнем курсе, он женился на девице Валентине, которая была круглой сиротой и воспитывалась в семье священника. В 1901 году у них родился сын Борис. Вскоре он смертельно заболел, и отец Иаков, который был уже тогда священником, горячо молился о его выздоровлении. Он обращался в своих молитвах за помощью ко всем святым, но особенно горячо и с большой верой к преподобному Серафиму Саровскому и дал обет, что, если младенец выздоровеет, он совершит паломничество в Саровский монастырь к мощам только что прославленного преподобного Серафима. По чудесном выздоровлении сына он исполнил свой обет. Впоследствии у них с супругой родилось девять детей, и она умерла при родах последнего ребенка в 1918 году.

В 1901 году Иаков Иванович был рукоположен в сан священника ко храму в селе Зобово, расположенном в 180-ти километрах от Оренбурга. Отец Иаков зарекомендовал себя как энергичный труженик на ниве Христовой. Он неустанно проповедовал, его усилиями в течение нескольких лет была построена в селе новая церковь. Несмотря на стесненные обстоятельства в средствах и большую семью, отец Иаков был одним из самых щедрых жертвователей в епархии. Горячо отзываясь на призыв Церкви и Отечества о помощи, он активно собирал и пересылал пожертвования на нужды армии и флота во время русско-японской войны 1904–1905 годов. 8 апреля 1905 года епископ Оренбургский и Уральский Иоаким (Левицкий) наградил его набедренником. В 1909 году отцом Иаковом было выстроено здание церковноприходской школы в деревне Ворониной. С 1913 года он значится членом епархиального комитета православного миссионерского общества. В 1915 году отец Иаков был награжден камилавкой.

Во время начавшейся в 1914 году Первой мировой войны отец Иаков вместе со своими прихожанами щедро жертвовали на нужды русских воинов, и пожертвований всегда было больше, чем в каком бы то ни было другом приходе в епархии, хотя они жертвовали не от материального избытка, а от широты милующих сердец, жертвовали всё, что имели.

Дело просвещения, всегда существенное для процветания любого народа, в начале ХХ века в России испытывало значительные трудности, и в особенности там, где в епархиях только недавно основались учебные заведения. В тяжелом материальном положении оказалась и Оренбургская Духовная семинария; это обстоятельство подвигло создать Общество вспомоществования ее нуждающимся ученикам, одним из деятельнейших участников и щедрым жертвователем которого стал священник Иаков Маскаев.

За безупречное и ревностное пастырское служение он вскоре был возведен в сан протоиерея и включен в состав епархиального управления. Среди своих прихожан, а также среди духовенства в епархии отец Иаков имел столь высокий авторитет, что когда пришло время и в Оренбургской епархии было образовано Орское викариатство, он был вызван в Оренбург в качестве кандидата на архиерейскую кафедру.

В январе 1923 года в Оренбурге состоялось собрание духовенства и мирян под председательством епископа Оренбургского Аристарха (Николаевского). На этом собрании абсолютным большинством голосов было решено кандидатом на Орскую кафедру избрать протоиерея Иакова и командировать его в Москву для рукоположения в сан епископа. Узнав желание правящего архиерея и собрания священнослужителей градо-Орских церквей возвести его в сан епископа, отец Иаков стал отказываться, указывая на то, что на его руках остались дети-сироты, трое из которых в несовершенных летах, причем младшей дочери всего пять лет, а между тем от епископа в настоящий исторический момент требуется прежде всего исповедничество, он должен быть готов к ссылкам и тюрьмам. На все возражения и слезные просьбы отца Иакова пронести мимо горькую сию чашу архипастырского служения и внять сиротству детей ему было сказано, что у Бога нет сирот. Выслушав это, отец Иаков согласился и не стал больше спорить, вручив детей попечению Бога и Матери Божией. Впоследствии все дети дожили до преклонного возраста, пережив летами мученика-отца; они всегда ощущали незримую Божию защиту.

По пострижению в монашество с именем Иаков, в честь апостола Иакова, брата Господня, с днем тезоименитства 23 октября, отец Иаков был рукоположен в сан епископа преосвященным Антонином (Грановским) и бывшим когда-то архиепископом Екатеринославским Владимиром (Соколовским-Автономовым), который сообщил нарекаемому в архиерейский сан, что он находится в подчинении Патриарха Тихона и никогда не прерывал с ним общения. После хиротонии епископ Иаков вернулся в Оренбург.

10 мая 1923 года епископ Аристарх отбыл в Москву, отдав распоряжение, что епископ Иаков остается на время его отсутствия управляющим Оренбургской епархией. В этом же году епископ Аристарх отпал в обновленчество; вместе с тем стало ясно, что епископ Антонин является одним из руководителей обновленчества, и по этой причине законность хиротонии владыки Иакова стала вызывать сомнения и желание у священнослужителей и прихожан, чтобы этот вопрос был разрешен священноначалием.

22 июля 1923 года состоялось собрание всех православных священнослужителей города Орска с участием представителей от приходских советов градо-Орских церквей по вопросу хиротонии епископа Иакова, которое единодушно постановило: «... вменить в обязанность епископу Иакову с первым отходящим поездом отправиться в город Москву и явиться к Патриарху Тихону или его заместителю для получения исправления в епископском сане и благословения от Святейшего на служение в городе Орске. Кроме того, ввиду выдающихся нравственных достоинств и чистоты православия и той любви народа и духовенства, которую снискал епископ Иаков за кратковременное служение в Оренбургской епархии и в городе Орске, просить Святейшего Патриарха оставить любимого нами архипастыря в городе Орске, как народного избранника и весьма ревностного деятеля на ниве Христовой, снабдив его установленной грамотой».

Так как попечение об Оренбургской епархии в то время было поручено архиепископу Челябинскому Серафиму (Александрову), владыка Иаков направил к нему письмо с объяснением всех обстоятельств дела и получил ответ о спорности в каноническом отношении его хиротонии. Получив такой ответ, епископ Иаков немедленно подчинился высказанному суждению и прекратил совершение богослужений.

В соответствии с решением собрания священнослужителей, 26 июля владыка Иаков из города Орска направился в Москву к Святейшему Патриарху, но в вагоне поезда в Оренбурге был арестован сотрудниками ОГПУ и возвращен ими в Орск. Через некоторое время владыка вновь попытался встретиться с Патриархом, но снова был арестован и после краткого пребывания в заключении освобожден.

Ввиду сложившегося положения, 5 августа 1923 года было вновь созвано собрание священнослужителей градо-Орских церквей с участием представителей приходских советов и заслушано сообщение владыки о его безуспешных попытках достичь Патриарха. Собрание постановило: «...С епископом Иаковом в молитвенно-евхаристическое общение войти; просить его озаботиться получением от Патриарха Тихона соответствующей грамоты, свидетельствующей о его епископском достоинстве».

3 сентября 1923 года епископ Иаков отправил прошение Патриарху Тихону, в котором он изложил все обстоятельства дела. Патриарх Тихон принял его в молитвенное общение, но предложил написать письменное заявление, что владыка не имеет ничего общего с обновленческим Синодом. Епископ Иаков выполнил предложение Патриарха и написал заявление в обновленческий Синод, что он не желает и не находится в его подчинении. После этого его хиротония, как совершенная архиереями старого поставления, была признана действительной.

13 января 1925 года обновленцы наложили на епископа Иакова запрещение в священнослужении, но оно было ничего не значащим для него, так как он никогда не связывал себя с ними, желая быть только в Патриаршей Церкви. После решительного отказа иметь какую бы то ни было связь с обновленцами владыка был вызван в ОГПУ, где ему было предложено начать сотрудничество с ОГПУ, а также и с обновленцами. Владыка категорически отказался от сотрудничества как с теми, так и с другими. Начальник ОГПУ попытался уговорить его, действуя то лестью, то угрозами, но владыка проявил решительную твердость в своем выборе и не пошел ни на какие компромиссы.

В это время владыка служил каждый день и за каждой службой проповедовал; в своих проповедях он старался как можно глубже раскрыть содержание Евангелия, но нередко ему приходилось касаться и существа обновленческого раскола. Однажды владыку задержали, когда он ехал на богослужение. Уже начинали звонить к службе, когда его привели в ОГПУ, где кроме сотрудников находился обновленческий священник. Все они стали шумно требовать, чтобы владыка дал подписку, что он перестанет проповедовать против обновленцев и вообще будет проповедовать реже. Владыка категорически отказался, сказав, что проповедь — это уставная часть богослужения, а устав он отменить не может. Продержав некоторое время, они отпустили его. В храме между тем не начинали служить всенощную до выяснения всех обстоятельств, и велика была всеобщая радость, когда приехал владыка и началось богослужение.

Видя непреклонность епископа в служении православию и его решительную борьбу с обновленцами, ОГПУ в 1925 году арестовало владыку и приговорило к трем годам ссылки, которую он был отправлен отбывать в город Самару. В ОГПУ составили на него следующую характеристику: «Как епископ среди верующих, и особенно среди монашествующих, пользуется авторитетом и имеет на них влияние».

После ареста владыки дети его остались без средств к существованию, и в храмах города устраивались тарелочные сборы на «архиерейских детей», причем дети зачастую сами ходили с тарелочкой. Авторитет владыки, любовь паствы к нему, его почитание были столь велики среди православных, что они с охотой и обильно жертвовали сиротам.

По окончании ссылки в 1928 году владыка был назначен епископом Осташковским, викарием Тверской епархии. В Осташкове владыка прослужил около года и 6 февраля 1929 года был назначен епископом Балашовским, викарием Саратовской епархии.

В 1928 году в Балашове была арестована большая группа духовенства, а в 1929 году местные власти снова принялись собирать сведения о священнослужителях и верующих города Балашова. Они видели, что при балашовском соборе собрана дружная община верующих во главе с правящим епископом Иаковом, они обвинили их в том, что те ведут «среди населения агитацию против мероприятий советского правительства и партии, такого рода деятельностью они разлагающе действуют на местное население в селах». Было арестовано пятнадцать человек — священнослужителей, монахинь и мирян. Среди них 12 февраля 1930 года был арестован и епископ Иаков. Всех арестованных поместили в тюрьму в городе Балашове.

Власти стали вызывать для допроса одного за другим лжесвидетелей. Давали показания в качестве лжесвидетелей и отступники от веры, священники, снявшие с себя сан.

4 марта 1930 года следователь допросил владыку, задавая вопросы в соответствии с показаниями лжесвидетелей. Владыка ответил: «В городе Балашове я проживаю с 15 марта 1929 года и служу в качестве епископа Балашовской епархии. За время нахождения меня в Балашове я близких знакомых, с которыми бы я поддерживал постоянное знакомство, не имел и не имею. В гостях я ни у кого не бывал, а также и у меня никогда никто не бывал. В отношении обращения ко мне со стороны верующих граждан о содействии их ходатайствам по вопросу незакрытия или вновь открытия церквей могу сказать следующее. Ко мне неоднократно являлись как члены коллектива верующих, так и члены церковного совета и просили у меня совета, как и перед кем им ходатайствовать, чтобы у них не закрывали церковь или, когда церковь была уже закрыта, вновь открыть, согласно желания верующих, на что я им предлагал обращаться в окружной административный отдел... Но подобные обращения ко мне были очень редки, а в большинстве случаев верующие, помимо и не извещая меня, сами непосредственно обращались по соответствующим инстанциям...

Я знаю, что в городе Балашове проживает много монахинь, но я лично ни с одной из них не знаком и у меня на квартире таковые никогда не были. Кроме случаев, когда они приходили с заказом к дочери по шитью. В отношении двух монахинь, которые живут при соборе, могу сказать, что я их лично знаю плохо, знаю, что одну из них зовут Наталия, а другую, просфорню, даже и звать не знаю. Две эти монахини лично у меня на квартире не были, и о церковных делах я с ними никогда не говорил.

Лично ко мне из сел как Балашовской епархии, так и из других епархий никто и никогда не обращался с просьбой дать указания, как и что предпринимать по вопросу закрытия церквей со стороны местных органов власти.

Летом 1929 года ко мне на квартиру пришла неизвестная мне гражданка, назвалась монахиней бывшего подворья Балашовского монастыря в Царицыне и просила меня сообщить, какого я церковного течения, кем назначен епископом Балашовским и какого я мнения о митрополите Григории Екатеринбургском. На что я ей ответил, что я православный, назначен митрополитом Сергием Нижегородским, что же касается Григория, то я его считаю отколовшимся от Православной Патриаршей Церкви. Когда я своими ответами удовлетворил просительницу, я в свою очередь задал ей вопрос, кто она и почему ее эти вопросы интересуют. На что мне эта монахиня сказала, что она приехала из Сталинграда, где большинство городских приходов перешло к григорианцам, а также она слышала, что я являюсь обновленцем, и она приехала это проверить и, если это правда, что я обновленец, то спасти здешних сестер от заблуждения. Далее эта монахиня задала мне вопрос, что если я не обновленец, то почему молюсь за власть, на что я ей также дал исчерпывающий ответ, который, по-видимому, ее удовлетворил, и больше она ко мне не приходила, и я ее больше не видал...

В отношении проповедей, произносимых мною почти после каждой моей службы, могу сказать, что в своих проповедях я исключительно касался евангельских тем, не сопоставляя их с современной жизнью и не касаясь в них современных политических и бытовых вопросов».

Все обвиняемые и некоторые свидетели, будучи допрошены о владыке, говорили о нем как о выдающемся архиерее и ревностнейшем архипастыре, обладавшем среди православных города бесспорным и заслуженным авторитетом. Никто из обвиняемых не подтвердил фактов антигосударственной деятельности епископа, но для властей было достаточно свидетельства о его церковной деятельности.

13 марта 1930 года следствие было закончено, и владыке было предъявлено обвинение. Ознакомившись с ним, он написал: «В предъявленном мне обвинении виновным себя не признаю, ибо антисоветской деятельностью я не занимался».

9 июня 1930 года Особое Совещание при Коллегии ОГПУ приговорило епископа Иакова к трем годам заключения в концлагерь. Вместе с ним были приговорены еще четырнадцать человек: четверо — к трем годам концлагеря, шестеро — к трем годам ссылки, один — к тюремному заключению на четыре месяца, трое освобождены с ограничением выбора места жительства, с поступлением на три года под надзор властей.

По распоряжению властей епископ Иаков был отправлен в Соловецкий концлагерь и в конце июня прибыл в пересыльный лагерь в городе Кемь.

Незадолго до окончания срока заключения, 16 декабря 1932 года, Особое Совещание при Коллегии ОГПУ распорядилось отправить епископа на три года ссылки на Урал. Однако каким-то образом потерялись учетные документы, в которых сообщалось, в какой именно лагерь был отправлен епископ. 27 июня 1934 года Свердловское ОГПУ обратилось к своему начальству в Москву с сообщением, что епископ Иаков в Свердловск не прибыл, и просило объявить его во всесоюзный розыск.

Епископ Иаков между тем ни от кого не скрывался, но сразу же после освобождения из лагеря посетил заместителя Местоблюстителя митрополита Сергия и 4 апреля 1933 года получил от него назначение на Барнаульскую кафедру с поручением временно также управлять и Бийской епархией. В 1935 году владыка был возведен в сан архиепископа.

В Барнауле святитель-исповедник сразу стяжал любовь паствы истовым богослужением, проповедями, христианским мужеством, которое напоминало пастве мужество апостолов и первых святителей-мучеников Церкви Христовой. Владыка служил каждый день. Учитывая, что нет возможности для преподавания Закона Божьего, для богословских и литургических бесед, владыка везде в храмах, где служил, завел всенародное пение, чтобы из сознательного восприятия богослужения научить богословию. Иногда он сам выходил с посохом в руке к народу и давал знак, чтобы пели все. По городу и везде, куда бы он ни отправлялся, он всегда ходил в священнической одежде и с посохом, хотя в то время уже одно это было исповедничеством, вызывая со стороны безбожников хулу и насмешки. В своей жизни святитель отличался крайней нестяжательностью и для богослужений имел только одно архиерейское облачение. На службы в городские храмы он всегда ходил пешком. В будние дни совершал богослужения по священническому чину, во время праздничных богослужений всегда сам выходил к народу, совершая елеопомазание всех. После окончания литургии всех благословлял, независимо от того, много или мало было народа. В это время у него можно было что-либо спросить и получить ответ. В Барнаул к нему приехала дочь Нина. Она часто видела его молящимся ночью. Просыпаясь в два и в три часа ночи, Нина видела, с каким усердием владыка молился Богу. В эти годы здоровье владыки, сокрушенное заключением в Соловках, сильно пошатнулось, и в 1936 году он в сопровождении дочери выехал на лечение в Одессу. Когда он после непродолжительного лечения вернулся в Барнаул, стало очевидно, что близится новое гонение, и он завел себе сумку, в которой было собрано все необходимое на случай ареста.

Осенью 1936 года НКВД Алтайского края приступило к реализации плана по уничтожению духовенства Барнаульской и Бийской епархии. 23 сентября были арестованы и заключены в тюрьму в городе Бийске благочинный, протоиерей Даниил Носков, и мирянин Гектор Захарьин. 29 сентября был арестован священник Николай Пальмов. Все они согласились подписывать допросы с показаниями, которые требовались следователям. На основе их показаний власти составили обвинительное заключение, в котором, в частности, было написано: «23 сентября 1936 года 4-м отделом УГБ НКВД по Западно-Сибирскому краю в Смоленском районе ликвидирована контрреволюционная повстанческая организация, возглавляемая Барнаульским епископом Маскаевым Иаковом и благочинным священником Носковым Даниилом Матвеевичем. Деятельностью контрреволюционной организации были охвачены: Смоленский, Алтайский и Грязнухинский районы и города: Бийск и Барнаул. В состав контрреволюционной организации входило 6 оформленных повстанческих ячеек с числом участников 28 человек... Организация подготовляла повстанческие кадры для вооруженного выступления против советской власти в момент интервенции...»

Основываясь на лжесвидетельствах, подписанных арестованными обвиняемыми, 29 октября 1936 года власти арестовали архиепископа Иакова и заключили в тюрьму в городе Бийске. Во время длившихся в течение нескольких месяцев допросов архиепископ Иаков держался с большим мужеством и достоинством.

— Вам предъявляется обвинение в том, что вы являетесь идейным вдохновителем и руководителем контрреволюционной повстанческой организации в Смоленском и других районах Западно-Сибирского края. Что вы можете показать об этом? — начал допрашивать следователь.
— Виновным себя в этом не признаю, — ответил владыка.
— Вам известен Даниил Носков, благочинный Смоленского района?
— Даниила Матвеевича Носкова я знаю. В мае 1933 года я из города Балашова прибыл в город Барнаул и занял место архиепископа. Первое время, ознакамливаясь с духовенством, занимающим приходы, я требовал их послужные списки. В то время Даниил Носков служил священником в селе Точилино Смоленского района. На этот приход он был поставлен мною по просьбе прихожан. В 1934 году Носков по просьбе прихожан села Смоленского мною был переведен в село Смоленское с возложением на него временно исполняющего должность благочинного. Носков у меня в Барнауле не был ни разу. Я же у Носкова был в 1935 году в конце июня, когда ездил на курорт в село Белокуриху. Заезжал к Носкову, когда ехал в Белокуриху и обратно. На курорт в Белокуриху приезжал один раз ко мне и Носков, привозил деньги, собранные с приходов на содержание патриархии.
— Дайте показания о политической настроенности Носкова Даниила.
— Дать показания о политической настроенности Носкова я не могу, так как с Носковым говорил очень мало, но из всех разговоров я вывел заключение, что он относится лояльно к советской власти.
— Следствию известно, что вы, будучи у Носкова в 1935 году, имели с ним беседу на контрреволюционную тему. Категорически настаиваем, чтобы вы на этот вопрос дали правдивые показания.
— Беседа у меня с Носковым была только о церковных делах, то есть о сборе добровольных пожертвований на содержание патриархии, о службе в церквях, о перемене антиминсов. В этих разговорах коснулись, как жили раньше, кто где учился. Говорили и о том, кто за что был судим и где отбывал наказание. Носков говорил, что он не знает, за что был осужден. С Носковым по этому вопросу я разговоров полностью припомнить не могу. О себе я говорил, что был вызван к уполномоченному в ОГПУ, предъявили обвинение, допросили и судили заочно Тройкой.
— Вы все время даете показания ложные и отвиливаете от ответов на поставленные вам вопросы, что вы являетесь вдохновителем и руководителем контрреволюционной организации, созданной в Смоленском и других районах Западно-Сибирского края. Носков Даниил является одним из руководителей этой организации, о чем он дал показания. Настойчиво требуем от вас правдивых показаний.
— Я повторяю, что ни вдохновителем, ни участником контрреволюционной организации не являлся…
— Ваше поведение на следствии свидетельствует о вашей неискренности, а также о том, что вы своими показаниями стараетесь запутать следствие. Будете ли вы давать следствию правдивые показания или отказываетесь от дачи показаний?
— Я намерен давать следствию показания и даю их.
— Если вы заявляете, что намерены давать следствию показания, то давайте их. Расскажите о контрреволюционной деятельности вашей, Носкова и других лиц по созданию повстанческой организации в Западно-Сибирском крае.
— Рассказать об этом я не могу. О контрреволюционной деятельности Носкова я не знаю,
— Вы продолжаете говорить неправду. Для изобличения вас в том, что вы являлись руководителем контрреволюционной организации, вам дается очная ставка с обвиняемым Захарьиным.
— Расскажите, что вам известно об участии в контрреволюционной повстанческой организации Маскаева Иакова Ивановича, — спросил следователь Захарьина.
— Об участии в контрреволюционной организации архиерея Иакова Маскаева мне стало известно от Даниила Носкова при следующих обстоятельствах. Летом, точно месяц я не упомню, но это было в середине 1935 года летом, я пошел к Носкову. В разговоре с ним мне Носков сказал, что вчера к нему проездом на курорт заезжал архиерей Иаков. Архиепископу Иакову Носков рассказал о проводимой работе по созданию контрреволюционной организации. Архиепископ Иаков, выслушав Носкова, одобрил эти действия и дал новые установки по вербовке новых участников.
— Что вы можете показать по этому поводу? — спросил следователь владыку.
— К Носкову я проездом на курорт Белокуриху заезжал в 1935 году в конце июня. Разговоров с ним, то есть с Носковым, о контрреволюционной организации не имел и установок никаких не давал.

После того, как лжесвидетель был уведен, следователь сказал, обращаясь к владыке:

— На очной ставке с Захарьиным вы изобличены в том, что Носковым были осведомлены о контрреволюционной повстанческой организации, вы приняли в этом участие и дали практические установки по вербовке новых участников в организацию. Будете ли вы теперь по-прежнему отрицать вашу принадлежность к контрреволюционной повстанческой организации?
— Свое участие в контрреволюционной организации я категорически отрицаю.
— Вам для очной ставки предъявляется обвиняемый Пальмов.
— Расскажите, что вам известно об участии в контрреволюционной повстанческой организации Маскаева Иакова. Членом этой организации являлись и вы, — сказал следователь Пальмову.
— Летом 1935 года, кажется в июле, я зашел к благочинному Даниилу Носкову переговорить об устройстве меня на приход. В разговорах о нашей жизни Носков мне рассказал, что у него в конце июня был Барнаульский архиерей Иаков Маскаев, которому он рассказал о проводимой контрреволюционной работе в Смоленском районе. Архиепископ Иаков одобрил все действия и дал новые установки вовлекать как можно больше недовольных. С того момента я узнал, что Маскаев является руководителем нашей организации.
— Что вы можете показать по этому поводу? — спросил следователь владыку.
— Я уже указал, что у Носкова был проездом, но разговоров с ним на тему о контрреволюционной организации не имел и установок ни письменных, ни устных не давал.
— Как видите, ваше запирательство и нежелание давать правдивые показания следствию и то, что вы своими ответами стараетесь запутать следствие, подтверждается другими участниками и руководителями этой повстанческой организации. Будете ли вы давать следствию показания о вашей контрреволюционной деятельности и деятельности других лиц, связанных с вами?
— Свое участие в организации я отрицаю. О контрреволюционном заговоре Носкова я не знал, поэтому не давал ни письменных, ни устных установок.
— Вы своими неверными показаниями стараетесь ввести следствие в заблуждение. Носкова вы характеризуете как лояльного человека, а Носков дал показания, что он антисоветский человек. В своих показаниях он говорит: «...они, то есть Пальмов, Можирин, Захарьин излагали свои взгляды, зная, что и я не советский человек». И ваши показания, что вы с Носковым не имели разговора на антисоветские темы, являются ложными.
— Никаких разговоров на антисоветские темы я с Носковым не имел…

25 декабря 1936 года архиепископу Иакову был предъявлен протокол об окончании следствия. Владыка его подписать отказался, сказав, что он не признает себя виновным и поэтому протокол подписывать не желает. Однако следствие на этом не было закончено, и он вместе с другими заключенными продолжал пребывать в тюрьме. Несмотря на тяжелые условия тюремного заключения и длительность пребывания в узах в условиях неопределенности, не сулившей ничего доброго, владыка не унывал, подкрепляемый благодатью Духа Святого, дававшего силы переносить все испытания, сколь бы длительны и тяжелы они не были.

Вместе с владыкой в числе других были арестованы священники Петр Гаврилов и Иоанн Можирин, инок Феодор (Никитин) и мирянин Иван Протопопов.

Священномученик Петр родился в 1870 году в деревне Уткино Мамадышского уезда Казанской губернии в семье крестьянина Гавриила Гаврилова. В 1888 году окончил учительскую семинарию, а в 1903 году — миссионерские курсы. В 1895 году Петр Гаврилович был рукоположен в сан священника. За безупречное и ревностное служение отец Петр был возведен в сан протоиерея.

В 1929 году он был выслан из города Барнаула в Нарым. Вернувшись через четыре года из ссылки, служил в одном из храмов в городе Бийске. 1 ноября 1936 года отец Петр был арестован. 4 ноября состоялся первый допрос, а затем допросы продолжались в течение нескольких месяцев.

— Вам предъявляется обвинение в том, что вы являлись участником контрреволюционной организации, ставящей своей задачей свержение советской власти вооруженным путем в момент интервенции со стороны Японии. Что вы можете показать об этом?
— Виновным себя в этом не признаю.
— Вы говорите неправду. Следствие располагает бесспорными данными, изобличающими вас как активного участника повстанческой организации. Требуем от вас правдивых показаний.
— Я этого даже и в мыслях не имел и заниматься этими вещами не занимался…
— Вы все время даете следствию ложные показания и отвиливаете от ответов на поставленные вам вопросы, что вы являетесь участником повстанческой организации.
— Ни в какой организации я не состоял и не знаю о ее даже существовании.
— Вы архиерея Маскаева знаете? Дайте показания о политических настроениях Иакова Маскаева.
— О политических настроениях Маскаева я ничего не знаю, по этому поводу разговора с ним не было.
— Вы врете, о политических настроениях Маскаева вы были осведомлены. Для уличения вас во лжи вам предъявляются показания священника Пальмова, который прямо указывает, что Маскаев настроен контрреволюционно, являлся руководителем повстанческой организации, давал установки, приезжал в 1935 году сам в Бийск и Смоленск.
— Это отрицаю. Со мной Маскаев ни о чем никогда не говорил. В Бийск Маскаев приезжал в 1935 году, в первых числах января, провел службу и уехал, разговоров с ним я не имел.
— На предыдущем допросе вы сказали, что с Маскаевым знакомы с 1933 года. Дайте показания о политической настроенности Маскаева, — потребовал следователь на следующем допросе.
— О политических настроениях Маскаева я ничего не знаю.
— Вы говорите неправду. О политических настроениях Маскаева вы были хорошо осведомлены. Для уличения вас во лжи вам на предыдущем допросе были предъявлены показания обвиняемого Пальмова, который указал, что Маскаев являлся основным руководителем контрреволюционной повстанческой организации. Им, то есть Маскаевым, были завербованы Носков, вы и другие. Следствие настойчиво требует от вас не запираться.
— Маскаева я знаю только как архиерея. Разговоров на политические темы никогда не имел. Пальмова я совершенно не знаю и показания его отрицаю.
— Ваше поведение на следствии свидетельствует о вашей неискренности, а также и о том, что вы своими показаниями стараетесь запутать следствие. Будете ли вы давать следствию правдивые показания или совершенно отказываетесь от дачи показаний?
— Показания давать я не отказываюсь.
— Если вы заявляете, что показания давать следствию будете, тогда расскажите о вашей контрреволюционной деятельности и деятельности ваших сообщников.
— Контрреволюцией я не занимался, поэтому у меня не было никаких сообщников и рассказать об этом я ничего не имею.
— Вы по-прежнему врете. Следствие располагает неопровержимыми данными, что вы не только были участником организации, а даже по указанию руководства контрреволюционной организации создавали ячейку в городе Бийске. Требуем дать показания по этому вопросу.
— Я уже ответил на предыдущие вопросы, что контрреволюционной деятельностью не занимался, поэтому больше ничего сказать не могу, так как не знаю.
— Признаете ли себя виновным в предъявленном вам обвинении, что вы являлись участником контрреволюционной организации?
— Виновным себя в этом не признаю, ни в какой организации я не состоял.

Затем допросы продолжались еще в течение месяца, и следователи настойчиво добивались, чтобы священник оговорил себя и других. Добиваясь лжесвидетельства от священника, следователь и далее продолжал устраивать очные ставки с теми, кто оговорил себя и собратьев, но отец Петр отверг все их показания.

Священномученик Иоанн родился в 1870 году в селе Софьино Тамбовской губернии в семье крестьянина Михаила Можирина. По окончании среднего учебного заведения Иван Михайлович был рукоположен в сан священника. В 1931 году отец Иоанн был арестован и заключен в концлагерь. По возвращении из заключения он стал служить в храме в селе Старо-Белокуриха Алтайского края. Незадолго до нового ареста отца Иоанна постигло большое искушение, по поводу которого он писал 4 сентября 1936 года священнику Даниилу Носкову: «С самого начала поступления на Белокурихинский приход тяжелая картина, тяжелое впечатление отзывались в моей душе и сердце. Теперь казалось, что дело устроилось. В воскресные дни, а в особенности в великие праздники, когда больше бывает молящихся, стало раздаваться под сводами храма живое пастырское слово — об устроении жизни прихожан по заветам Христа. И в эти минуты мне чувствовалось, что мои уста глаголют от избытка сердца. Но увы, наверно не придется отслужить ни одной литургии, так как церковь требуют освободить для засыпки хлеба, как и в прошлом году. Провидение снова оставляет меня без службы. Все эти действия лишают нас права отвергать промыслительные действия Бога и обязывают нас к осторожности в суждениях о том, что невозможно для нашего разума узнать».

23 сентября 1936 года власти арестовали священника, заключили в тюрьму города Бийска и сразу же приступили к допросам.

— Сколько времени вы жили в Смоленском районе?
— В Смоленский район я прибыл после освобождения меня из лагерного пункта на станции Яя в 1933 году. Освобожден я был по инвалидности как нетрудоспособный. С 15 июля 1933 года я начал служить священником в Смоленском районе. Служил в селах Ново-Смоленское, Смоленское, Старо-Тырышкино.
— Имели ли вы знакомых в Смоленском районе до приезда в него?
— Знакомых никого не имел.
— Почему после освобождения из лагерей вы избрали местом своего жительства Смоленский район?
— Я, будучи освобожден из лагеря как нетрудоспособный, должен был отбывать вольную ссылку три года в Западной Сибири. Местом отбывания ссылки был назначен город Бийск. Бийский отдел ОГПУ определил мне место жительства в Смоленском районе, куда я и явился.— Признаете ли себя виновным в предъявленном вам обвинении в том, что вы являетесь активным участником контрреволюционной группы? Участвовали на сборищах этой группы у Даниила Носкова? Высказывали свои антисоветские взгляды, предлагали вести организацию недовольных лиц на вооруженное восстание для свержения советской власти?
— Виновным себя в предъявленном мне обвинении не признаю, так как ни в какой группе, ведущей антисоветскую работу, не состоял.
— Вы у Носкова часто бывали в селе Смоленском?
— Знаю я Носкова с 1934 года, то есть с того момента как он приехал в село Смоленское. Поправляюсь, с того момента, как я стал служить священником в селе Смоленском, я служил в каменной церкви, ныне закрытой, а Носков служил в деревянной. Живя в одном селе, я посещал Носкова.
— Следствию известно, что вы с Носковым говорили о том, что среди крестьян есть много недовольных советской властью и что этих недовольных нужно приблизить к церкви.
— Таких разговоров с Носковым не было.
— Вы говорите неправду, так как с Носковым вы довольно часто говорили на политические темы, обсуждали прочитанное из газет о событиях в других странах, говорили, что война с СССР неизбежна, и переворот должен быть.
— Никогда с Носковым на политические темы не говорили…
— Вы жили в селе Старо-Тырышкино Смоленского района?
— В селе Старо-Тырышкино я жил с 1 августа 1935 года по 15 июня 1936 года. С 1 августа до 12 декабря 1935 года я там служил священником. В декабре месяце после закрытия церкви я в этом селе жил без работы.
— Жителя села Старо-Тырышкина Митрофана Белгородцева вы знаете?
— Знаю, так как он был сторожем церкви и был церковным старостой. Белгородцев колхозник.
— Имели вы с Белгородцевым разговоры о том, что скоро будет война и колхозников за то, что они не хотели жить единолично, будут убивать?
— Таких разговоров у меня с Белгородцевым никогда не было.
— Вы говорите неправду, так как Митрофан Белгородцев нами допрошен, по этому вопросу он показал, что в один из воскресных дней в марте 1936 года в церковную сторожку пришли он, Кащеев, Летягин и ряд женщин. В разговорах с ними вы стали говорить, что при советской власти жить стало плохо и особенно плохо живется колхозникам. Потом сказали, что скоро житье переменится, так как власть свергнут, колхозов не будет.
— Таких разговоров я ни с Кащеевым, ни с Белгородцевым не вел.
— Вы напрасно встаете на путь отрицания этого, так как Белгородцев и Кащеев в своих показаниях, которые вам были зачитаны, подтверждают ваши разговоры в сторожке. От вас я также требую правдивых показаний.
— Я еще раз подтверждаю свои показания, что таких разговоров с ними не вел.
— Кроме всего этого Захарьин подтверждает, что в то время, как вы были у Носкова вместе с Пальмовым, то и там высказывали такие же взгляды, что власть будет свергнута и настанут новые лучшие времена. Почему вы все же пытаетесь отрицать то, что вы антисоветски настроены?
— Если я с Пальмовым и был у Носкова, то Захарьина там не видел. Говорить что-либо против советской власти я не говорил.

2 октября 1936 года следователи произвели очную ставку между священником Иоанном Можириным и Степаном Кащеевым, которого следователь спросил:

— Расскажите, когда, при ком и где вы говорили с Можириным о плохой жизни крестьян при советской власти, и что вам говорил Можирин.
— Точно не помню, кажется в январе или феврале 1936 года, я зашел к Можирину в сторожку. Меня Можирин спросил, что нового в селе. Я ответил, что живем по-старому. После этого мне Можирин сказал, что он недавно ездил в село Смоленское и слышал там, что скоро будет война СССР с Японией. Добавил, что война уже идет, скоро японец возьмет все по Урал в свои руки, и жизнь будет значительно легче, а то ему, священнику, очень плохо живется при советской власти. Когда я спросил, откуда все это ему известно, он ответил, что читал в газетах.

Следователь, обратился к священнику Иоанну:

— Следствием устанавливается, что вы, будучи антисоветски настроены, воспитывали в таком же духе и крестьян, распространяя всевозможные провокационные слухи, о чем подтверждает и свидетель Кащеев. Требую от вас откровенных показаний о ваших антисоветских действиях.
— Когда Кащеев был избран представителем для ходатайства об открытии церкви, мы ходили с ним вместе. Значит, он также мог бы знать те же новости, которые слышал и я. Помню, что Кащеев мне говорил, что он в газетах читал о скорой войне. Я же с Кащеевым в разговоры не вступал, а только говорил, что войны с Советским Союзом быть не может, так как советская власть сильно вооружена и вступить в войну с ней побоятся, а о том, что крестьянская жизнь плохая, я ему не говорил.
— Какие у вас с Кащеевым были разговоры во время его посещения вас, кроме церковных вопросов?
— С Кащеевым у меня были разговоры только на церковные темы, о том, как собрать денег на ремонт церкви, куда подавать заявление о разрешении открыть церковь.
— Вы говорите неправду, Кащеев в своих показаниях прямо говорит, что вы с ним имели разговоры на антисоветские темы, обрабатывали его с расчетом привлечь в повстанческую организацию. В январе 1936 года Кащеев вами в вашей квартире был завербован в организацию, — и следователь зачитал показания Кащеева.
— Это я отрицаю, — ответил отец Иоанн. — Так как ко мне Кащеев приходил как к священнику, разговоров у меня с ним никаких не было, кроме церковных дел.
— Сколько раз вы присутствовали на контрреволюционных сборищах у Носкова?
— К Носкову я приходил один раз в 1936 году, когда у него был Пальмов. Один раз у меня были Носков с Пальмовым, но это я не считаю сборищами.
— Вы врете. Следствие вас изобличает как участника контрреволюционной повстанческой организации. По установке руководителя этой организации Даниила Носкова вы проводили вербовку новых участников в организацию. Будете ли вы давать следствию правдивые показания?
— Я намерен давать показания следствию.
— Если вы заявляете, что намерены давать правдивые показания, то следствие от вас требует рассказать о вашей контрреволюционной деятельности и о деятельности других участников вашей организации.
— Я контрреволюционной деятельностью не занимался, а о других не знаю, если они вели работу против советской власти, то пусть об этом говорят сами… В организации я ни в какой не состоял и о ее участниках не знаю... Никогда антисоветских взглядов я не высказывал.

Через некоторое время следователи снова вызвали на допрос отца Иоанна.

— Дайте показания, кем вы были завербованы в контрреволюционную организацию и когда.
— Меня никто в организацию не вербовал, и дать показания по этому вопросу я не могу.
— Для уличения вас в неправде вам предъявляются показания обвиняемого Даниила Носкова: «Участниками организации были: я, Носков, Захарьин, Пальмов и Можирин». Будете ли вы продолжать говорить неправду следствию?
— Показания Носкова я отрицаю.
— Но ведь Носков прямо указал, что он является руководителем организации, давал вам как участнику организации задания выявлять недовольных, привлекать в организацию.
— Никаких заданий по выявлению недовольных советской властью я от Носкова не получал.
— Вы говорите неправду. Для уличения вас в этой неправде вам предъявляются показания Носкова, где он говорит: «Захарьин, Пальмов, Можирин говорили мне о тех недовольствах среди крестьян, которые они выявляли». Как видите, ваше запирательство ни к чему хорошему не приводит, вы уличаетесь показаниями ваших же соучастников. Не запирайтесь, дайте показания о вашем участии в организации.
— Я уже говорил, что участником организации не был и давать показания в дальнейшем отказываюсь.
— Ваше поведение на следствии свидетельствует о вашей неискренности и желании запутать следствие. Вы не хотите давать следствию показания только потому, что скрываете остальных участников организации.
— Я уже сказал, что показания давать отказываюсь, но ни в какой организации я не состоял и о ней не знаю.

Преподобномученик Феодор (Федор Васильевич Никитин) родился в 1873 году в крестьянской семье в селе Солдатском Орловской губернии. Принял иноческий постриг. В 1931 году инок Феодор был приговорен к десяти годам заключения в концлагерь в Сибири, откуда был досрочно освобожден по состоянию здоровья и отправлен в административную ссылку в село Колбаны Грязнухинского района Западносибирского края. Здесь он работал в храме сторожем. 17 ноября 1936 года инок Феодор был арестован.

— Вам предъявляется обвинение в том, что вы являлись участником контрреволюционной повстанческой организации. Что вы можете показать об этом? — спросил следователь.
— В этом себя виновным не признаю.
— Вам известен Даниил Носков, благочинный Смоленского района?
— Даниила Носкова я знаю. Познакомился с ним в селе Точилино Смоленского района, куда он устроился священником в 1933 году после освобождения из ссылки. Когда я стоял в церкви, ко мне подошел Носков и, увидев на мне сиблаговскую одежду, стал спрашивать, откуда я. На вопрос Носкова я ответил, что из Орловской губернии, в Сибири отбывал наказание. Носков на это мне сказал, что и он был в Сиблаге, освобожден недавно. С тех пор мы с ним изредка встречались.
— Дайте показания о политической настроенности Даниила Носкова.
— О политических настроениях Носкова дать показаний не могу, так как о них не знаю…
— Вам предъявляются показания Носкова, где он прямо говорит, что он вас использовал для связи между участниками организации, посылая с записками. Будете ли вы и далее отрицать свое участие в организации?
— Показания Носкова подтверждаю в том, что он меня действительно посылал в ряд приходов к священникам с распоряжением от архиерея, в котором говорилось, чтобы собрать пожертвования на содержание патриархии.
— Носков хотел через вас узнать о настроениях священников, которых потом он мог бы привлечь в организацию. Вам он дал задание обойти район как участнику организации.
— Это я отрицаю, участником организации я не был.

7–9 апреля 1937 года состоялось судебное разбирательство с участием выездной сессии Специальной Коллегии Западносибирского края, на котором обвиняемые, признавшие себя виновными и оговорившие других, стали выступать с заявлениями, что сделали это под влиянием угроз и давления со стороны следователей. 9 апреля выездная сессия Специальной Коллегии постановила отложить слушание дела, направив его на дополнительное расследование в краевую прокуратуру.

Следователи НКВД стали допрашивать дополнительных «свидетелей», некоторые из которых сидели с обвиняемыми в тюрьме в качестве подследственных. 8 июня 1937 года следователь записал показания подобного свидетеля, бывшего члена Коммунистической партии, содержащегося в Бийской тюрьме по обвинению в связи с троцкистами.

— Расскажите известные вам факты сговора следственно-заключенного Гектора Захарьина с его однодельцами относительно отказа в судебном заседании от показаний, данных ими на предварительном следствии, — сказал следователь.
— Гектора Николаевича Захарьина я знаю с февраля 1937 года со времени пребывания моего в больнице, где в то время находился Гектор Захарьин и его одноделец священник Можирин, — ответил свидетель. — Находясь в течение месяца с указанными лицами в больнице, я неоднократно был свидетелем их разговоров, в которых они, и главным образом Захарьин, строили планы отказа на судебном заседании от показаний, данных ими на предварительном следствии. На третий или четвертый день моего пребывания в больнице Захарьин говорил Можирину примерно следующее: «В суде надо свести дело на нет. Сделать это надо так, чтобы не оскорбить следствие — надо кое-что признать, но затем выхолостить сущность своего признания. У меня уже имеются вполне продуманные девять вариантов моего выступления, и с учетом обстановки в суде один из них будет реализован». В то же время он рекомендовал Можирину признать хотя бы такой факт, как имевшее место сборище по обсуждению сталинской конституции. Где было это сборище, когда — я не помню, но в разговорах об этом Захарьин с Можириным говорил. Можирин заявлял, что ни в чем признавать себя виновным не будет, также не признает и факт этого сборища.

12 мая был вызван на допрос один из тех обвиняемых священников, Николай Пальмов, который отказался от показаний, данных на следствии. Следователь спросил его:

— Что послужило причиной того, что вы на судебном следствии отказались от своих показаний, данных на предварительном следствии?
— Я чувствовал себя невиновным, поэтому на суде, когда спросили меня, признаю ли я себя виновным, я ответил, нет.
— Вам было предъявлено обвинение на предварительном следствии?
— Да, было.
— Во время допросов на предварительном следствии ваши показания зачитывались с ваших слов?
— Показания зачитывались с моих слов, но некоторые показания я дал неправдивые.
— Почему же вы давали неправдивые показания? Или вас вымогали давать такие показания?
— Это получилось в силу вот чего. Я после ареста был заключен в тюрьму и на второй, кажется, день был вызван на допрос. После допроса сидящие в этой же камере заключенные стали меня спрашивать, за что сижу, о чем допрашивали и так далее. Я им рассказал, что обвиняют по 58-й статье пункт 10 и 11 Уголовного Кодекса. После этого один из заключенных сказал, что во время допроса будет лупка, в каком смысле лупка, я не понял, а тот заключенный указал: чтобы избежать этого, нужно скорее признаться. Я, видя человеческое обращение со стороны следователей, не желая портить взаимоотношений, во время допроса на поставленные передо мной вопросы стал признавать себя виновным и принял на себя вину даже в том, в чем не был виноват. Каких-либо физических воздействий во время предварительного следствия не было.
— Какие же вы свои показания считаете неверными?
— Показания мои неверны в том, что я указал, что являлся участником организации. На самом деле ни в какой организации я не участвовал и в организацию, как таковую, никого не вербовал. В остальном свои показания подтверждаю полностью.

Но следователи не остановились на этом и стали допрашивать дальше.

— Вы обвиняетесь в том, что являлись активным участником контрреволюционной повстанческо-диверсионной организации, действовавшей в Смоленском районе. Признаете ли себя в этом виновным? — спросил следователь.
— Виновным себя в этом не признаю, так как ни в какой контрреволюционной организации я не состоял.
— Вы говорите неправду. В показаниях от 24 октября и в последующих показаниях вы признали себя в этом виновным и рассказали о вашей практической деятельности. Расскажите, по каким причинам вы отказались от показаний?
— Причиной моего отказа является то обстоятельство, что тогда я давал ложное показание, а сейчас решил говорить только правду.
— Что явилось причиной дачи ложных, как вы их называете, показаний?
— Будучи доставленным в Бийскую тюрьму, в первый же день заключенные, находившиеся со мной в одной камере, расспрашивая о сущности моего дела, стращали меня избиением в том случае, если я не буду сознаваться. Боясь избиения, я и дал ложные показания, наговорил то, о чем я совершенно не знал и не знаю.
— У вас показания вынуждали?
— Нет, не вынуждали, но настойчиво добивались признания.
— Кто из заключенных вас запугивал и рекомендовал признаваться?
— Почти вся камера, но фамилий их ни одного не знаю.
— Вы говорите неправду. Ваше признание последовало после восьмикратных ваших допросов и трех очных ставок с другими обвиняемыми и свидетелями. Чем объяснить, что вы, как об этом говорите, будучи «запуганным», продолжали длительное время не признавать себя виновным и признали только после очных ставок?
— До признания меня допрашивал следователь Буйницкий. Он обращался со мною корректно. 24 октября меня допрашивал Костриков. Последний от меня настойчиво требовал признаний и грубо обращался. В силу настойчивости и грубости я дал ложные показания.
— Вы продолжаете говорить неправду. На допросе вы показали, что дали такое показание в силу того, что со стороны следствия видели человеческое обращение и не желали портить взаимоотношений со следователями. Находите ли вы, что противоречите себе?
— Да, противоречие есть, но это объясняется неправильной записью в протоколе допроса. Тогда я говорил о человеческом обращении только со стороны следователя Буйницкого, а он записал о человеческом обращении со стороны следователей.
— Вы вновь противоречите себе. Признание о том, что вы являетесь участником контрреволюционной организации, вами дано следователю Кострикову, а не Буйницкому. Следовательно, в протоколе допроса речь могла идти только о Кострикове. Чем объяснить противоречивость ваших показаний?
— Не желая дальше запутывать следствие, вынужден признать, что я являлся активным участником контрреволюционной повстанческо-диверсионной организации в Смоленском районе, а также в смежных с ним Алтайском и Грязнухинском районах, во главе которых стоял благочинный Даниил Матвеевич Носков.
— К какому времени относится начало возникновения контрреволюционной организации?
— О точном времени возникновения контрреволюционной организации я сказать не могу. Я лично был завербован в нее благочинным Носковым в сентябре 1934 года.
— Какие задачи ставила перед собой ваша контрреволюционная повстанческо-диверсионная организация?
— Контрреволюционная повстанческая организация, участником которой я являлся, ставила своей задачей помощь Японской армии в момент возникновения войны путем организации вооруженного восстания, с одной стороны, а до возникновения войны — организацию актов диверсий в колхозах в виде срыва сезонных работ, как-то: уборки урожая, сеноуборки, выполнения гособязательств и тому подобного, путем создания антиколхозных настроений, организации невыходов на работу и выходов из колхозов. В то же время перед участниками контрреволюционной организации ставилась задача тщательно и повседневно изучать настроение населения и регулярно информировать руководителя организации благочинного Носкова.

1 июля 1937 года священник Николай Пальмов написал заявление начальнику местного НКВД, что отказался от показаний на суде под давлением одного из заключенных, который угрожал ему расправой. После этого он вновь был вызван на допрос и подписал все показания, под которыми требовал от него подписей следователь.

22 июля следователь передопросил инока Феодора.

— Признаете ли себя виновным в том, что являлись активным участником контрреволюционной повстанческой организации?
— Нет, не признаю и на предварительном следствии я говорил об этом.
— Но ведь вас Носков использовал как связного, посылая в села к участникам организации, а также выявлять антисоветские настроения среди населения?
— Верно, меня Носков посылал по селам с указом архиерея по сбору добровольных пожертвований. Когда приходил из района, тогда заходил к Носкову и говорил ему, кто как принял указ. В разговорах Носков меня спрашивал, как живет народ, какие есть настроения. Я видел, что некоторые жалуются на свою жизнь в колхозе, об этом говорил Носкову, для чего ему это надо было, я не знаю. Участником организации я себя не признаю и не признаю себя виновным.

12 июня 1937 года следователи снова допросили архиепископа Иакова.

— Следствию известно, что вы имели тесные связи с архиепископом из Новосибирска Асташевским и его преемником Васильковым. Расскажите о характере этих связей.
— Архиепископа из Новосибирска Асташевского и его преемника архиепископа Василькова я знаю. Моя связь с ними была исключительно по делам духовной службы.
— Расскажите, как часто вам приходилось бывать в городе Новосибирске в квартирах Асташевского и Василькова.
— В квартире Асташевского за время моей службы в городе Барнауле мне пришлось быть два раза: первый раз в июне 1934 года, а второй раз 12 сентября 1936 года; в квартире Василькова — один раз, 12 сентября 1936 года.
— Расскажите о цели посещения вами Асташевского и Василькова.
— Первое мое посещение квартиры Асташевского было вызвано тем, что Священный Синод в июне 1934 года предложил, или вернее поручил, мне произвести дознание по поводу жалобы протоиерея Сырнева на неправильные административные действия Асташевского. Я произвел это дознание и письменно доложил Синоду о неосновательности жалобы. Второй случай моего посещения, имевший место 12 сентября 1936 года, произошел так: я возвращался из Одессы после лечения. Доехав до Новосибирска, я не смог закомпостировать билет. В силу этого я остановился ночевать у Асташевского. Пробыл у него с 9 часов вечера до 11 часов следующего дня, а затем выехал в город Барнаул. 12 сентября я навестил архиепископа Василькова с целью представиться ему, так как в то время я его еще не знал, и кроме того во время моего пребывания на лечении Васильков был назначен временно управляющим Барнаульской епархией. Мне нужно было получить от него текущие дела епархии. Дел в это время я не получил, их перед моим отъездом в квартиру Асташевского принес протоиерей Аристов, исполнявший обязанности секретаря Василькова, он и вручил мне дела епархии.
— Следствию известно, что, посещая квартиры Асташевского и Василькова, вы с ними имели беседы об организации борьбы с советской властью. Расскажите о характере этих разговоров.
— Мои разговоры как с Асташевским, так и с Васильковым носили исключительно деловой характер по духовным делам. Никаких разговоров на политические темы между нами не было.
— Вы говорите неправду. Следствие располагает бесспорными данными, изобличающими вас в том, что вы от Асташевского и его преемника Василькова получили установку о создании в районах Алтая повстанческих организаций для вооруженной борьбы с советской властью в момент возникновения войны с Японией, приняли эту установку и проводили практическую контрреволюционную деятельность. Дайте об этом показания.
— Я утверждаю, что таких разговоров между нами не было и никакой установки я не получал.
— Вы говорите неправду. Следствию известно, что такое предложение вам Асташевским и Васильковым дано, вы его приняли и проводили в жизнь через священников вашей епархии. Признаете ли вы это?
— Я уже говорил об этом, что таких разговоров между нами не было, никаких предложений я не получал и поэтому признать себя виновным в этом не могу.
— Следствию известно, что вами через священников Романовского и Носкова созданы контрреволюционные повстанческие организации в Алтайском и Смоленском районах. Признаете ли вы это?
— Нет. Виновным себя в этом не признаю.
— Вам зачитываются показания священника Андрея Максимовича Романовского.

И следователь зачитал показания священника Андрея Романовского, в которых тот оговаривал себя и других, а затем написал, что и архиепископ Иаков вместе с другими архиереями вел контрреволюционную работу и предлагал священнику Романовскому вести такую работу в Алтайском крае. И далее следователь написал, что архиепископ подтверждает показания Романовского и свою контрреволюционную деятельность, и потребовал, чтобы владыка поставил свою подпись под этими показаниями, но архиепископ Иаков категорически отказался ставить свою подпись под протоколом допроса.

3 июля 1937 года Сталин подписал распоряжение о массовых расстрелах и о проведении дел приговариваемых к расстрелу административным порядком через Тройки. 25 июля 1937 года Тройка НКВД приговорила архиепископа Иакова (Маскаева), протоиерея Петра (Гаврилова), священника Иоанна (Можирина), инока Феодора (Никитина), Ивана Протопопова и других к расстрелу.

Архиепископ Иаков, священники Петр и Иоанн и инок Феодор были расстреляны 29 июля 1937 года и погребены в безвестной общей могиле. Мирянин Иван Протопопов был расстрелян 4 августа 1937 <

Блж. Матроны Анемнясевской, исп. (1936); сщмч. Иакова, архиеп. Барнаульского, и с ним сщмчч. Петра и Иоанна пресвитеров, прмч. Феодора и мч. Иоанна (1937); прмч. Ардалиона (1938).

Священномученика архиепископа Иакова, священномученика протоиерея Петра, священномученика иерея Иоанна, преподобномученика монаха Феодора, мученика Иоанна

(Маскаев Яков Иванович, +29.07.1937, Гаврилов Петр Гаврилович, +29.07.1937, Можирин Иван Михайлович, +29.07.1937, Никитин Федор Васильевич, +29.07.1937, Протопопов Иван Андреевич, +04.08.1937)

Священномученик Иаков (в миру Иаков Иванович Маскаев) родился 13 октября 1879 года в городе Уральске в семье крестьян села Еделева Сызранского уезда Симбирской губернии и был назван в память апостола Иакова Алфеева. В 1901 году Иаков Иванович окончил Оренбургскую Духовную семинарию. Учась на последнем курсе, он женился на девице Валентине, которая была круглой сиротой и воспитывалась в семье священника. В 1901 году у них родился сын Борис. Вскоре он смертельно заболел, и отец Иаков, который был уже тогда священником, горячо молился о его выздоровлении. Он обращался в своих молитвах за помощью ко всем святым, но особенно горячо и с большой верой к преподобному Серафиму Саровскому и дал обет, что, если младенец выздоровеет, он совершит паломничество в Саровский монастырь к мощам только что прославленного преподобного Серафима. По чудесном выздоровлении сына он исполнил свой обет. Впоследствии у них с супругой родилось девять детей, и она умерла при родах последнего ребенка в 1918 году.

В 1901 году Иаков Иванович был рукоположен в сан священника ко храму в селе Зобово, расположенном в 180-ти километрах от Оренбурга. Отец Иаков зарекомендовал себя как энергичный труженик на ниве Христовой. Он неустанно проповедовал, его усилиями в течение нескольких лет была построена в селе новая церковь. Несмотря на стесненные обстоятельства в средствах и большую семью, отец Иаков был одним из самых щедрых жертвователей в епархии. Горячо отзываясь на призыв Церкви и Отечества о помощи, он активно собирал и пересылал пожертвования на нужды армии и флота во время русско-японской войны 1904–1905 годов. 8 апреля 1905 года епископ Оренбургский и Уральский Иоаким (Левицкий) наградил его набедренником. В 1909 году отцом Иаковом было выстроено здание церковноприходской школы в деревне Ворониной. С 1913 года он значится членом епархиального комитета православного миссионерского общества. В 1915 году отец Иаков был награжден камилавкой.

Во время начавшейся в 1914 году Первой мировой войны отец Иаков вместе со своими прихожанами щедро жертвовали на нужды русских воинов, и пожертвований всегда было больше, чем в каком бы то ни было другом приходе в епархии, хотя они жертвовали не от материального избытка, а от широты милующих сердец, жертвовали всё, что имели.

Дело просвещения, всегда существенное для процветания любого народа, в начале ХХ века в России испытывало значительные трудности, и в особенности там, где в епархиях только недавно основались учебные заведения. В тяжелом материальном положении оказалась и Оренбургская Духовная семинария; это обстоятельство подвигло создать Общество вспомоществования ее нуждающимся ученикам, одним из деятельнейших участников и щедрым жертвователем которого стал священник Иаков Маскаев.

За безупречное и ревностное пастырское служение он вскоре был возведен в сан протоиерея и включен в состав епархиального управления. Среди своих прихожан, а также среди духовенства в епархии отец Иаков имел столь высокий авторитет, что когда пришло время и в Оренбургской епархии было образовано Орское викариатство, он был вызван в Оренбург в качестве кандидата на архиерейскую кафедру.

В январе 1923 года в Оренбурге состоялось собрание духовенства и мирян под председательством епископа Оренбургского Аристарха (Николаевского). На этом собрании абсолютным большинством голосов было решено кандидатом на Орскую кафедру избрать протоиерея Иакова и командировать его в Москву для рукоположения в сан епископа. Узнав желание правящего архиерея и собрания священнослужителей градо-Орских церквей возвести его в сан епископа, отец Иаков стал отказываться, указывая на то, что на его руках остались дети-сироты, трое из которых в несовершенных летах, причем младшей дочери всего пять лет, а между тем от епископа в настоящий исторический момент требуется прежде всего исповедничество, он должен быть готов к ссылкам и тюрьмам. На все возражения и слезные просьбы отца Иакова пронести мимо горькую сию чашу архипастырского служения и внять сиротству детей ему было сказано, что у Бога нет сирот. Выслушав это, отец Иаков согласился и не стал больше спорить, вручив детей попечению Бога и Матери Божией. Впоследствии все дети дожили до преклонного возраста, пережив летами мученика-отца; они всегда ощущали незримую Божию защиту.

По пострижению в монашество с именем Иаков, в честь апостола Иакова, брата Господня, с днем тезоименитства 23 октября, отец Иаков был рукоположен в сан епископа преосвященным Антонином (Грановским) и бывшим когда-то архиепископом Екатеринославским Владимиром (Соколовским-Автономовым), который сообщил нарекаемому в архиерейский сан, что он находится в подчинении Патриарха Тихона и никогда не прерывал с ним общения. После хиротонии епископ Иаков вернулся в Оренбург.

10 мая 1923 года епископ Аристарх отбыл в Москву, отдав распоряжение, что епископ Иаков остается на время его отсутствия управляющим Оренбургской епархией. В этом же году епископ Аристарх отпал в обновленчество; вместе с тем стало ясно, что епископ Антонин является одним из руководителей обновленчества, и по этой причине законность хиротонии владыки Иакова стала вызывать сомнения и желание у священнослужителей и прихожан, чтобы этот вопрос был разрешен священноначалием.

22 июля 1923 года состоялось собрание всех православных священнослужителей города Орска с участием представителей от приходских советов градо-Орских церквей по вопросу хиротонии епископа Иакова, которое единодушно постановило: «... вменить в обязанность епископу Иакову с первым отходящим поездом отправиться в город Москву и явиться к Патриарху Тихону или его заместителю для получения исправления в епископском сане и благословения от Святейшего на служение в городе Орске. Кроме того, ввиду выдающихся нравственных достоинств и чистоты православия и той любви народа и духовенства, которую снискал епископ Иаков за кратковременное служение в Оренбургской епархии и в городе Орске, просить Святейшего Патриарха оставить любимого нами архипастыря в городе Орске, как народного избранника и весьма ревностного деятеля на ниве Христовой, снабдив его установленной грамотой».

Так как попечение об Оренбургской епархии в то время было поручено архиепископу Челябинскому Серафиму (Александрову), владыка Иаков направил к нему письмо с объяснением всех обстоятельств дела и получил ответ о спорности в каноническом отношении его хиротонии. Получив такой ответ, епископ Иаков немедленно подчинился высказанному суждению и прекратил совершение богослужений.

В соответствии с решением собрания священнослужителей, 26 июля владыка Иаков из города Орска направился в Москву к Святейшему Патриарху, но в вагоне поезда в Оренбурге был арестован сотрудниками ОГПУ и возвращен ими в Орск. Через некоторое время владыка вновь попытался встретиться с Патриархом, но снова был арестован и после краткого пребывания в заключении освобожден.

Ввиду сложившегося положения, 5 августа 1923 года было вновь созвано собрание священнослужителей градо-Орских церквей с участием представителей приходских советов и заслушано сообщение владыки о его безуспешных попытках достичь Патриарха. Собрание постановило: «...С епископом Иаковом в молитвенно-евхаристическое общение войти; просить его озаботиться получением от Патриарха Тихона соответствующей грамоты, свидетельствующей о его епископском достоинстве».

3 сентября 1923 года епископ Иаков отправил прошение Патриарху Тихону, в котором он изложил все обстоятельства дела. Патриарх Тихон принял его в молитвенное общение, но предложил написать письменное заявление, что владыка не имеет ничего общего с обновленческим Синодом. Епископ Иаков выполнил предложение Патриарха и написал заявление в обновленческий Синод, что он не желает и не находится в его подчинении. После этого его хиротония, как совершенная архиереями старого поставления, была признана действительной.

13 января 1925 года обновленцы наложили на епископа Иакова запрещение в священнослужении, но оно было ничего не значащим для него, так как он никогда не связывал себя с ними, желая быть только в Патриаршей Церкви. После решительного отказа иметь какую бы то ни было связь с обновленцами владыка был вызван в ОГПУ, где ему было предложено начать сотрудничество с ОГПУ, а также и с обновленцами. Владыка категорически отказался от сотрудничества как с теми, так и с другими. Начальник ОГПУ попытался уговорить его, действуя то лестью, то угрозами, но владыка проявил решительную твердость в своем выборе и не пошел ни на какие компромиссы.

В это время владыка служил каждый день и за каждой службой проповедовал; в своих проповедях он старался как можно глубже раскрыть содержание Евангелия, но нередко ему приходилось касаться и существа обновленческого раскола. Однажды владыку задержали, когда он ехал на богослужение. Уже начинали звонить к службе, когда его привели в ОГПУ, где кроме сотрудников находился обновленческий священник. Все они стали шумно требовать, чтобы владыка дал подписку, что он перестанет проповедовать против обновленцев и вообще будет проповедовать реже. Владыка категорически отказался, сказав, что проповедь — это уставная часть богослужения, а устав он отменить не может. Продержав некоторое время, они отпустили его. В храме между тем не начинали служить всенощную до выяснения всех обстоятельств, и велика была всеобщая радость, когда приехал владыка и началось богослужение.

Видя непреклонность епископа в служении православию и его решительную борьбу с обновленцами, ОГПУ в 1925 году арестовало владыку и приговорило к трем годам ссылки, которую он был отправлен отбывать в город Самару. В ОГПУ составили на него следующую характеристику: «Как епископ среди верующих, и особенно среди монашествующих, пользуется авторитетом и имеет на них влияние».

После ареста владыки дети его остались без средств к существованию, и в храмах города устраивались тарелочные сборы на «архиерейских детей», причем дети зачастую сами ходили с тарелочкой. Авторитет владыки, любовь паствы к нему, его почитание были столь велики среди православных, что они с охотой и обильно жертвовали сиротам.

По окончании ссылки в 1928 году владыка был назначен епископом Осташковским, викарием Тверской епархии. В Осташкове владыка прослужил около года и 6 февраля 1929 года был назначен епископом Балашовским, викарием Саратовской епархии.

В 1928 году в Балашове была арестована большая группа духовенства, а в 1929 году местные власти снова принялись собирать сведения о священнослужителях и верующих города Балашова. Они видели, что при балашовском соборе собрана дружная община верующих во главе с правящим епископом Иаковом, они обвинили их в том, что те ведут «среди населения агитацию против мероприятий советского правительства и партии, такого рода деятельностью они разлагающе действуют на местное население в селах». Было арестовано пятнадцать человек — священнослужителей, монахинь и мирян. Среди них 12 февраля 1930 года был арестован и епископ Иаков. Всех арестованных поместили в тюрьму в городе Балашове.

Власти стали вызывать для допроса одного за другим лжесвидетелей. Давали показания в качестве лжесвидетелей и отступники от веры, священники, снявшие с себя сан.

4 марта 1930 года следователь допросил владыку, задавая вопросы в соответствии с показаниями лжесвидетелей. Владыка ответил: «В городе Балашове я проживаю с 15 марта 1929 года и служу в качестве епископа Балашовской епархии. За время нахождения меня в Балашове я близких знакомых, с которыми бы я поддерживал постоянное знакомство, не имел и не имею. В гостях я ни у кого не бывал, а также и у меня никогда никто не бывал. В отношении обращения ко мне со стороны верующих граждан о содействии их ходатайствам по вопросу незакрытия или вновь открытия церквей могу сказать следующее. Ко мне неоднократно являлись как члены коллектива верующих, так и члены церковного совета и просили у меня совета, как и перед кем им ходатайствовать, чтобы у них не закрывали церковь или, когда церковь была уже закрыта, вновь открыть, согласно желания верующих, на что я им предлагал обращаться в окружной административный отдел... Но подобные обращения ко мне были очень редки, а в большинстве случаев верующие, помимо и не извещая меня, сами непосредственно обращались по соответствующим инстанциям...

Я знаю, что в городе Балашове проживает много монахинь, но я лично ни с одной из них не знаком и у меня на квартире таковые никогда не были. Кроме случаев, когда они приходили с заказом к дочери по шитью. В отношении двух монахинь, которые живут при соборе, могу сказать, что я их лично знаю плохо, знаю, что одну из них зовут Наталия, а другую, просфорню, даже и звать не знаю. Две эти монахини лично у меня на квартире не были, и о церковных делах я с ними никогда не говорил.

Лично ко мне из сел как Балашовской епархии, так и из других епархий никто и никогда не обращался с просьбой дать указания, как и что предпринимать по вопросу закрытия церквей со стороны местных органов власти.

Летом 1929 года ко мне на квартиру пришла неизвестная мне гражданка, назвалась монахиней бывшего подворья Балашовского монастыря в Царицыне и просила меня сообщить, какого я церковного течения, кем назначен епископом Балашовским и какого я мнения о митрополите Григории Екатеринбургском. На что я ей ответил, что я православный, назначен митрополитом Сергием Нижегородским, что же касается Григория, то я его считаю отколовшимся от Православной Патриаршей Церкви. Когда я своими ответами удовлетворил просительницу, я в свою очередь задал ей вопрос, кто она и почему ее эти вопросы интересуют. На что мне эта монахиня сказала, что она приехала из Сталинграда, где большинство городских приходов перешло к григорианцам, а также она слышала, что я являюсь обновленцем, и она приехала это проверить и, если это правда, что я обновленец, то спасти здешних сестер от заблуждения. Далее эта монахиня задала мне вопрос, что если я не обновленец, то почему молюсь за власть, на что я ей также дал исчерпывающий ответ, который, по-видимому, ее удовлетворил, и больше она ко мне не приходила, и я ее больше не видал...

В отношении проповедей, произносимых мною почти после каждой моей службы, могу сказать, что в своих проповедях я исключительно касался евангельских тем, не сопоставляя их с современной жизнью и не касаясь в них современных политических и бытовых вопросов».

Все обвиняемые и некоторые свидетели, будучи допрошены о владыке, говорили о нем как о выдающемся архиерее и ревностнейшем архипастыре, обладавшем среди православных города бесспорным и заслуженным авторитетом. Никто из обвиняемых не подтвердил фактов антигосударственной деятельности епископа, но для властей было достаточно свидетельства о его церковной деятельности.

13 марта 1930 года следствие было закончено, и владыке было предъявлено обвинение. Ознакомившись с ним, он написал: «В предъявленном мне обвинении виновным себя не признаю, ибо антисоветской деятельностью я не занимался».

9 июня 1930 года Особое Совещание при Коллегии ОГПУ приговорило епископа Иакова к трем годам заключения в концлагерь. Вместе с ним были приговорены еще четырнадцать человек: четверо — к трем годам концлагеря, шестеро — к трем годам ссылки, один — к тюремному заключению на четыре месяца, трое освобождены с ограничением выбора места жительства, с поступлением на три года под надзор властей.

По распоряжению властей епископ Иаков был отправлен в Соловецкий концлагерь и в конце июня прибыл в пересыльный лагерь в городе Кемь.

Незадолго до окончания срока заключения, 16 декабря 1932 года, Особое Совещание при Коллегии ОГПУ распорядилось отправить епископа на три года ссылки на Урал. Однако каким-то образом потерялись учетные документы, в которых сообщалось, в какой именно лагерь был отправлен епископ. 27 июня 1934 года Свердловское ОГПУ обратилось к своему начальству в Москву с сообщением, что епископ Иаков в Свердловск не прибыл, и просило объявить его во всесоюзный розыск.

Епископ Иаков между тем ни от кого не скрывался, но сразу же после освобождения из лагеря посетил заместителя Местоблюстителя митрополита Сергия и 4 апреля 1933 года получил от него назначение на Барнаульскую кафедру с поручением временно также управлять и Бийской епархией. В 1935 году владыка был возведен в сан архиепископа.

В Барнауле святитель-исповедник сразу стяжал любовь паствы истовым богослужением, проповедями, христианским мужеством, которое напоминало пастве мужество апостолов и первых святителей-мучеников Церкви Христовой. Владыка служил каждый день. Учитывая, что нет возможности для преподавания Закона Божьего, для богословских и литургических бесед, владыка везде в храмах, где служил, завел всенародное пение, чтобы из сознательного восприятия богослужения научить богословию. Иногда он сам выходил с посохом в руке к народу и давал знак, чтобы пели все. По городу и везде, куда бы он ни отправлялся, он всегда ходил в священнической одежде и с посохом, хотя в то время уже одно это было исповедничеством, вызывая со стороны безбожников хулу и насмешки. В своей жизни святитель отличался крайней нестяжательностью и для богослужений имел только одно архиерейское облачение. На службы в городские храмы он всегда ходил пешком. В будние дни совершал богослужения по священническому чину, во время праздничных богослужений всегда сам выходил к народу, совершая елеопомазание всех. После окончания литургии всех благословлял, независимо от того, много или мало было народа. В это время у него можно было что-либо спросить и получить ответ. В Барнаул к нему приехала дочь Нина. Она часто видела его молящимся ночью. Просыпаясь в два и в три часа ночи, Нина видела, с каким усердием владыка молился Богу. В эти годы здоровье владыки, сокрушенное заключением в Соловках, сильно пошатнулось, и в 1936 году он в сопровождении дочери выехал на лечение в Одессу. Когда он после непродолжительного лечения вернулся в Барнаул, стало очевидно, что близится новое гонение, и он завел себе сумку, в которой было собрано все необходимое на случай ареста.

Осенью 1936 года НКВД Алтайского края приступило к реализации плана по уничтожению духовенства Барнаульской и Бийской епархии. 23 сентября были арестованы и заключены в тюрьму в городе Бийске благочинный, протоиерей Даниил Носков, и мирянин Гектор Захарьин. 29 сентября был арестован священник Николай Пальмов. Все они согласились подписывать допросы с показаниями, которые требовались следователям. На основе их показаний власти составили обвинительное заключение, в котором, в частности, было написано: «23 сентября 1936 года 4-м отделом УГБ НКВД по Западно-Сибирскому краю в Смоленском районе ликвидирована контрреволюционная повстанческая организация, возглавляемая Барнаульским епископом Маскаевым Иаковом и благочинным священником Носковым Даниилом Матвеевичем. Деятельностью контрреволюционной организации были охвачены: Смоленский, Алтайский и Грязнухинский районы и города: Бийск и Барнаул. В состав контрреволюционной организации входило 6 оформленных повстанческих ячеек с числом участников 28 человек... Организация подготовляла повстанческие кадры для вооруженного выступления против советской власти в момент интервенции...»

Основываясь на лжесвидетельствах, подписанных арестованными обвиняемыми, 29 октября 1936 года власти арестовали архиепископа Иакова и заключили в тюрьму в городе Бийске. Во время длившихся в течение нескольких месяцев допросов архиепископ Иаков держался с большим мужеством и достоинством.

— Вам предъявляется обвинение в том, что вы являетесь идейным вдохновителем и руководителем контрреволюционной повстанческой организации в Смоленском и других районах Западно-Сибирского края. Что вы можете показать об этом? — начал допрашивать следователь.
— Виновным себя в этом не признаю, — ответил владыка.
— Вам известен Даниил Носков, благочинный Смоленского района?
— Даниила Матвеевича Носкова я знаю. В мае 1933 года я из города Балашова прибыл в город Барнаул и занял место архиепископа. Первое время, ознакамливаясь с духовенством, занимающим приходы, я требовал их послужные списки. В то время Даниил Носков служил священником в селе Точилино Смоленского района. На этот приход он был поставлен мною по просьбе прихожан. В 1934 году Носков по просьбе прихожан села Смоленского мною был переведен в село Смоленское с возложением на него временно исполняющего должность благочинного. Носков у меня в Барнауле не был ни разу. Я же у Носкова был в 1935 году в конце июня, когда ездил на курорт в село Белокуриху. Заезжал к Носкову, когда ехал в Белокуриху и обратно. На курорт в Белокуриху приезжал один раз ко мне и Носков, привозил деньги, собранные с приходов на содержание патриархии.
— Дайте показания о политической настроенности Носкова Даниила.
— Дать показания о политической настроенности Носкова я не могу, так как с Носковым говорил очень мало, но из всех разговоров я вывел заключение, что он относится лояльно к советской власти.
— Следствию известно, что вы, будучи у Носкова в 1935 году, имели с ним беседу на контрреволюционную тему. Категорически настаиваем, чтобы вы на этот вопрос дали правдивые показания.
— Беседа у меня с Носковым была только о церковных делах, то есть о сборе добровольных пожертвований на содержание патриархии, о службе в церквях, о перемене антиминсов. В этих разговорах коснулись, как жили раньше, кто где учился. Говорили и о том, кто за что был судим и где отбывал наказание. Носков говорил, что он не знает, за что был осужден. С Носковым по этому вопросу я разговоров полностью припомнить не могу. О себе я говорил, что был вызван к уполномоченному в ОГПУ, предъявили обвинение, допросили и судили заочно Тройкой.
— Вы все время даете показания ложные и отвиливаете от ответов на поставленные вам вопросы, что вы являетесь вдохновителем и руководителем контрреволюционной организации, созданной в Смоленском и других районах Западно-Сибирского края. Носков Даниил является одним из руководителей этой организации, о чем он дал показания. Настойчиво требуем от вас правдивых показаний.
— Я повторяю, что ни вдохновителем, ни участником контрреволюционной организации не являлся…
— Ваше поведение на следствии свидетельствует о вашей неискренности, а также о том, что вы своими показаниями стараетесь запутать следствие. Будете ли вы давать следствию правдивые показания или отказываетесь от дачи показаний?
— Я намерен давать следствию показания и даю их.
— Если вы заявляете, что намерены давать следствию показания, то давайте их. Расскажите о контрреволюционной деятельности вашей, Носкова и других лиц по созданию повстанческой организации в Западно-Сибирском крае.
— Рассказать об этом я не могу. О контрреволюционной деятельности Носкова я не знаю,
— Вы продолжаете говорить неправду. Для изобличения вас в том, что вы являлись руководителем контрреволюционной организации, вам дается очная ставка с обвиняемым Захарьиным.
— Расскажите, что вам известно об участии в контрреволюционной повстанческой организации Маскаева Иакова Ивановича, — спросил следователь Захарьина.
— Об участии в контрреволюционной организации архиерея Иакова Маскаева мне стало известно от Даниила Носкова при следующих обстоятельствах. Летом, точно месяц я не упомню, но это было в середине 1935 года летом, я пошел к Носкову. В разговоре с ним мне Носков сказал, что вчера к нему проездом на курорт заезжал архиерей Иаков. Архиепископу Иакову Носков рассказал о проводимой работе по созданию контрреволюционной организации. Архиепископ Иаков, выслушав Носкова, одобрил эти действия и дал новые установки по вербовке новых участников.
— Что вы можете показать по этому поводу? — спросил следователь владыку.
— К Носкову я проездом на курорт Белокуриху заезжал в 1935 году в конце июня. Разговоров с ним, то есть с Носковым, о контрреволюционной организации не имел и установок никаких не давал.

После того, как лжесвидетель был уведен, следователь сказал, обращаясь к владыке:

— На очной ставке с Захарьиным вы изобличены в том, что Носковым были осведомлены о контрреволюционной повстанческой организации, вы приняли в этом участие и дали практические установки по вербовке новых участников в организацию. Будете ли вы теперь по-прежнему отрицать вашу принадлежность к контрреволюционной повстанческой организации?
— Свое участие в контрреволюционной организации я категорически отрицаю.
— Вам для очной ставки предъявляется обвиняемый Пальмов.
— Расскажите, что вам известно об участии в контрреволюционной повстанческой организации Маскаева Иакова. Членом этой организации являлись и вы, — сказал следователь Пальмову.
— Летом 1935 года, кажется в июле, я зашел к благочинному Даниилу Носкову переговорить об устройстве меня на приход. В разговорах о нашей жизни Носков мне рассказал, что у него в конце июня был Барнаульский архиерей Иаков Маскаев, которому он рассказал о проводимой контрреволюционной работе в Смоленском районе. Архиепископ Иаков одобрил все действия и дал новые установки вовлекать как можно больше недовольных. С того момента я узнал, что Маскаев является руководителем нашей организации.
— Что вы можете показать по этому поводу? — спросил следователь владыку.
— Я уже указал, что у Носкова был проездом, но разговоров с ним на тему о контрреволюционной организации не имел и установок ни письменных, ни устных не давал.
— Как видите, ваше запирательство и нежелание давать правдивые показания следствию и то, что вы своими ответами стараетесь запутать следствие, подтверждается другими участниками и руководителями этой повстанческой организации. Будете ли вы давать следствию показания о вашей контрреволюционной деятельности и деятельности других лиц, связанных с вами?
— Свое участие в организации я отрицаю. О контрреволюционном заговоре Носкова я не знал, поэтому не давал ни письменных, ни устных установок.
— Вы своими неверными показаниями стараетесь ввести следствие в заблуждение. Носкова вы характеризуете как лояльного человека, а Носков дал показания, что он антисоветский человек. В своих показаниях он говорит: «...они, то есть Пальмов, Можирин, Захарьин излагали свои взгляды, зная, что и я не советский человек». И ваши показания, что вы с Носковым не имели разговора на антисоветские темы, являются ложными.
— Никаких разговоров на антисоветские темы я с Носковым не имел…

25 декабря 1936 года архиепископу Иакову был предъявлен протокол об окончании следствия. Владыка его подписать отказался, сказав, что он не признает себя виновным и поэтому протокол подписывать не желает. Однако следствие на этом не было закончено, и он вместе с другими заключенными продолжал пребывать в тюрьме. Несмотря на тяжелые условия тюремного заключения и длительность пребывания в узах в условиях неопределенности, не сулившей ничего доброго, владыка не унывал, подкрепляемый благодатью Духа Святого, дававшего силы переносить все испытания, сколь бы длительны и тяжелы они не были.

Вместе с владыкой в числе других были арестованы священники Петр Гаврилов и Иоанн Можирин, инок Феодор (Никитин) и мирянин Иван Протопопов.

Священномученик Петр родился в 1870 году в деревне Уткино Мамадышского уезда Казанской губернии в семье крестьянина Гавриила Гаврилова. В 1888 году окончил учительскую семинарию, а в 1903 году — миссионерские курсы. В 1895 году Петр Гаврилович был рукоположен в сан священника. За безупречное и ревностное служение отец Петр был возведен в сан протоиерея.

В 1929 году он был выслан из города Барнаула в Нарым. Вернувшись через четыре года из ссылки, служил в одном из храмов в городе Бийске. 1 ноября 1936 года отец Петр был арестован. 4 ноября состоялся первый допрос, а затем допросы продолжались в течение нескольких месяцев.

— Вам предъявляется обвинение в том, что вы являлись участником контрреволюционной организации, ставящей своей задачей свержение советской власти вооруженным путем в момент интервенции со стороны Японии. Что вы можете показать об этом?
— Виновным себя в этом не признаю.
— Вы говорите неправду. Следствие располагает бесспорными данными, изобличающими вас как активного участника повстанческой организации. Требуем от вас правдивых показаний.
— Я этого даже и в мыслях не имел и заниматься этими вещами не занимался…
— Вы все время даете следствию ложные показания и отвиливаете от ответов на поставленные вам вопросы, что вы являетесь участником повстанческой организации.
— Ни в какой организации я не состоял и не знаю о ее даже существовании.
— Вы архиерея Маскаева знаете? Дайте показания о политических настроениях Иакова Маскаева.
— О политических настроениях Маскаева я ничего не знаю, по этому поводу разговора с ним не было.
— Вы врете, о политических настроениях Маскаева вы были осведомлены. Для уличения вас во лжи вам предъявляются показания священника Пальмова, который прямо указывает, что Маскаев настроен контрреволюционно, являлся руководителем повстанческой организации, давал установки, приезжал в 1935 году сам в Бийск и Смоленск.
— Это отрицаю. Со мной Маскаев ни о чем никогда не говорил. В Бийск Маскаев приезжал в 1935 году, в первых числах января, провел службу и уехал, разговоров с ним я не имел.
— На предыдущем допросе вы сказали, что с Маскаевым знакомы с 1933 года. Дайте показания о политической настроенности Маскаева, — потребовал следователь на следующем допросе.
— О политических настроениях Маскаева я ничего не знаю.
— Вы говорите неправду. О политических настроениях Маскаева вы были хорошо осведомлены. Для уличения вас во лжи вам на предыдущем допросе были предъявлены показания обвиняемого Пальмова, который указал, что Маскаев являлся основным руководителем контрреволюционной повстанческой организации. Им, то есть Маскаевым, были завербованы Носков, вы и другие. Следствие настойчиво требует от вас не запираться.
— Маскаева я знаю только как архиерея. Разговоров на политические темы никогда не имел. Пальмова я совершенно не знаю и показания его отрицаю.
— Ваше поведение на следствии свидетельствует о вашей неискренности, а также и о том, что вы своими показаниями стараетесь запутать следствие. Будете ли вы давать следствию правдивые показания или совершенно отказываетесь от дачи показаний?
— Показания давать я не отказываюсь.
— Если вы заявляете, что показания давать следствию будете, тогда расскажите о вашей контрреволюционной деятельности и деятельности ваших сообщников.
— Контрреволюцией я не занимался, поэтому у меня не было никаких сообщников и рассказать об этом я ничего не имею.
— Вы по-прежнему врете. Следствие располагает неопровержимыми данными, что вы не только были участником организации, а даже по указанию руководства контрреволюционной организации создавали ячейку в городе Бийске. Требуем дать показания по этому вопросу.
— Я уже ответил на предыдущие вопросы, что контрреволюционной деятельностью не занимался, поэтому больше ничего сказать не могу, так как не знаю.
— Признаете ли себя виновным в предъявленном вам обвинении, что вы являлись участником контрреволюционной организации?
— Виновным себя в этом не признаю, ни в какой организации я не состоял.

Затем допросы продолжались еще в течение месяца, и следователи настойчиво добивались, чтобы священник оговорил себя и других. Добиваясь лжесвидетельства от священника, следователь и далее продолжал устраивать очные ставки с теми, кто оговорил себя и собратьев, но отец Петр отверг все их показания.

Священномученик Иоанн родился в 1870 году в селе Софьино Тамбовской губернии в семье крестьянина Михаила Можирина. По окончании среднего учебного заведения Иван Михайлович был рукоположен в сан священника. В 1931 году отец Иоанн был арестован и заключен в концлагерь. По возвращении из заключения он стал служить в храме в селе Старо-Белокуриха Алтайского края. Незадолго до нового ареста отца Иоанна постигло большое искушение, по поводу которого он писал 4 сентября 1936 года священнику Даниилу Носкову: «С самого начала поступления на Белокурихинский приход тяжелая картина, тяжелое впечатление отзывались в моей душе и сердце. Теперь казалось, что дело устроилось. В воскресные дни, а в особенности в великие праздники, когда больше бывает молящихся, стало раздаваться под сводами храма живое пастырское слово — об устроении жизни прихожан по заветам Христа. И в эти минуты мне чувствовалось, что мои уста глаголют от избытка сердца. Но увы, наверно не придется отслужить ни одной литургии, так как церковь требуют освободить для засыпки хлеба, как и в прошлом году. Провидение снова оставляет меня без службы. Все эти действия лишают нас права отвергать промыслительные действия Бога и обязывают нас к осторожности в суждениях о том, что невозможно для нашего разума узнать».

23 сентября 1936 года власти арестовали священника, заключили в тюрьму города Бийска и сразу же приступили к допросам.

— Сколько времени вы жили в Смоленском районе?
— В Смоленский район я прибыл после освобождения меня из лагерного пункта на станции Яя в 1933 году. Освобожден я был по инвалидности как нетрудоспособный. С 15 июля 1933 года я начал служить священником в Смоленском районе. Служил в селах Ново-Смоленское, Смоленское, Старо-Тырышкино.
— Имели ли вы знакомых в Смоленском районе до приезда в него?
— Знакомых никого не имел.
— Почему после освобождения из лагерей вы избрали местом своего жительства Смоленский район?
— Я, будучи освобожден из лагеря как нетрудоспособный, должен был отбывать вольную ссылку три года в Западной Сибири. Местом отбывания ссылки был назначен город Бийск. Бийский отдел ОГПУ определил мне место жительства в Смоленском районе, куда я и явился.— Признаете ли себя виновным в предъявленном вам обвинении в том, что вы являетесь активным участником контрреволюционной группы? Участвовали на сборищах этой группы у Даниила Носкова? Высказывали свои антисоветские взгляды, предлагали вести организацию недовольных лиц на вооруженное восстание для свержения советской власти?
— Виновным себя в предъявленном мне обвинении не признаю, так как ни в какой группе, ведущей антисоветскую работу, не состоял.
— Вы у Носкова часто бывали в селе Смоленском?
— Знаю я Носкова с 1934 года, то есть с того момента как он приехал в село Смоленское. Поправляюсь, с того момента, как я стал служить священником в селе Смоленском, я служил в каменной церкви, ныне закрытой, а Носков служил в деревянной. Живя в одном селе, я посещал Носкова.
— Следствию известно, что вы с Носковым говорили о том, что среди крестьян есть много недовольных советской властью и что этих недовольных нужно приблизить к церкви.
— Таких разговоров с Носковым не было.
— Вы говорите неправду, так как с Носковым вы довольно часто говорили на политические темы, обсуждали прочитанное из газет о событиях в других странах, говорили, что война с СССР неизбежна, и переворот должен быть.
— Никогда с Носковым на политические темы не говорили…
— Вы жили в селе Старо-Тырышкино Смоленского района?
— В селе Старо-Тырышкино я жил с 1 августа 1935 года по 15 июня 1936 года. С 1 августа до 12 декабря 1935 года я там служил священником. В декабре месяце после закрытия церкви я в этом селе жил без работы.
— Жителя села Старо-Тырышкина Митрофана Белгородцева вы знаете?
— Знаю, так как он был сторожем церкви и был церковным старостой. Белгородцев колхозник.
— Имели вы с Белгородцевым разговоры о том, что скоро будет война и колхозников за то, что они не хотели жить единолично, будут убивать?
— Таких разговоров у меня с Белгородцевым никогда не было.
— Вы говорите неправду, так как Митрофан Белгородцев нами допрошен, по этому вопросу он показал, что в один из воскресных дней в марте 1936 года в церковную сторожку пришли он, Кащеев, Летягин и ряд женщин. В разговорах с ними вы стали говорить, что при советской власти жить стало плохо и особенно плохо живется колхозникам. Потом сказали, что скоро житье переменится, так как власть свергнут, колхозов не будет.
— Таких разговоров я ни с Кащеевым, ни с Белгородцевым не вел.
— Вы напрасно встаете на путь отрицания этого, так как Белгородцев и Кащеев в своих показаниях, которые вам были зачитаны, подтверждают ваши разговоры в сторожке. От вас я также требую правдивых показаний.
— Я еще раз подтверждаю свои показания, что таких разговоров с ними не вел.
— Кроме всего этого Захарьин подтверждает, что в то время, как вы были у Носкова вместе с Пальмовым, то и там высказывали такие же взгляды, что власть будет свергнута и настанут новые лучшие времена. Почему вы все же пытаетесь отрицать то, что вы антисоветски настроены?
— Если я с Пальмовым и был у Носкова, то Захарьина там не видел. Говорить что-либо против советской власти я не говорил.

2 октября 1936 года следователи произвели очную ставку между священником Иоанном Можириным и Степаном Кащеевым, которого следователь спросил:

— Расскажите, когда, при ком и где вы говорили с Можириным о плохой жизни крестьян при советской власти, и что вам говорил Можирин.
— Точно не помню, кажется в январе или феврале 1936 года, я зашел к Можирину в сторожку. Меня Можирин спросил, что нового в селе. Я ответил, что живем по-старому. После этого мне Можирин сказал, что он недавно ездил в село Смоленское и слышал там, что скоро будет война СССР с Японией. Добавил, что война уже идет, скоро японец возьмет все по Урал в свои руки, и жизнь будет значительно легче, а то ему, священнику, очень плохо живется при советской власти. Когда я спросил, откуда все это ему известно, он ответил, что читал в газетах.

Следователь, обратился к священнику Иоанну:

— Следствием устанавливается, что вы, будучи антисоветски настроены, воспитывали в таком же духе и крестьян, распространяя всевозможные провокационные слухи, о чем подтверждает и свидетель Кащеев. Требую от вас откровенных показаний о ваших антисоветских действиях.
— Когда Кащеев был избран представителем для ходатайства об открытии церкви, мы ходили с ним вместе. Значит, он также мог бы знать те же новости, которые слышал и я. Помню, что Кащеев мне говорил, что он в газетах читал о скорой войне. Я же с Кащеевым в разговоры не вступал, а только говорил, что войны с Советским Союзом быть не может, так как советская власть сильно вооружена и вступить в войну с ней побоятся, а о том, что крестьянская жизнь плохая, я ему не говорил.
— Какие у вас с Кащеевым были разговоры во время его посещения вас, кроме церковных вопросов?
— С Кащеевым у меня были разговоры только на церковные темы, о том, как собрать денег на ремонт церкви, куда подавать заявление о разрешении открыть церковь.
— Вы говорите неправду, Кащеев в своих показаниях прямо говорит, что вы с ним имели разговоры на антисоветские темы, обрабатывали его с расчетом привлечь в повстанческую организацию. В январе 1936 года Кащеев вами в вашей квартире был завербован в организацию, — и следователь зачитал показания Кащеева.
— Это я отрицаю, — ответил отец Иоанн. — Так как ко мне Кащеев приходил как к священнику, разговоров у меня с ним никаких не было, кроме церковных дел.
— Сколько раз вы присутствовали на контрреволюционных сборищах у Носкова?
— К Носкову я приходил один раз в 1936 году, когда у него был Пальмов. Один раз у меня были Носков с Пальмовым, но это я не считаю сборищами.
— Вы врете. Следствие вас изобличает как участника контрреволюционной повстанческой организации. По установке руководителя этой организации Даниила Носкова вы проводили вербовку новых участников в организацию. Будете ли вы давать следствию правдивые показания?
— Я намерен давать показания следствию.
— Если вы заявляете, что намерены давать правдивые показания, то следствие от вас требует рассказать о вашей контрреволюционной деятельности и о деятельности других участников вашей организации.
— Я контрреволюционной деятельностью не занимался, а о других не знаю, если они вели работу против советской власти, то пусть об этом говорят сами… В организации я ни в какой не состоял и о ее участниках не знаю... Никогда антисоветских взглядов я не высказывал.

Через некоторое время следователи снова вызвали на допрос отца Иоанна.

— Дайте показания, кем вы были завербованы в контрреволюционную организацию и когда.
— Меня никто в организацию не вербовал, и дать показания по этому вопросу я не могу.
— Для уличения вас в неправде вам предъявляются показания обвиняемого Даниила Носкова: «Участниками организации были: я, Носков, Захарьин, Пальмов и Можирин». Будете ли вы продолжать говорить неправду следствию?
— Показания Носкова я отрицаю.
— Но ведь Носков прямо указал, что он является руководителем организации, давал вам как участнику организации задания выявлять недовольных, привлекать в организацию.
— Никаких заданий по выявлению недовольных советской властью я от Носкова не получал.
— Вы говорите неправду. Для уличения вас в этой неправде вам предъявляются показания Носкова, где он говорит: «Захарьин, Пальмов, Можирин говорили мне о тех недовольствах среди крестьян, которые они выявляли». Как видите, ваше запирательство ни к чему хорошему не приводит, вы уличаетесь показаниями ваших же соучастников. Не запирайтесь, дайте показания о вашем участии в организации.
— Я уже говорил, что участником организации не был и давать показания в дальнейшем отказываюсь.
— Ваше поведение на следствии свидетельствует о вашей неискренности и желании запутать следствие. Вы не хотите давать следствию показания только потому, что скрываете остальных участников организации.
— Я уже сказал, что показания давать отказываюсь, но ни в какой организации я не состоял и о ней не знаю.

Преподобномученик Феодор (Федор Васильевич Никитин) родился в 1873 году в крестьянской семье в селе Солдатском Орловской губернии. Принял иноческий постриг. В 1931 году инок Феодор был приговорен к десяти годам заключения в концлагерь в Сибири, откуда был досрочно освобожден по состоянию здоровья и отправлен в административную ссылку в село Колбаны Грязнухинского района Западносибирского края. Здесь он работал в храме сторожем. 17 ноября 1936 года инок Феодор был арестован.

— Вам предъявляется обвинение в том, что вы являлись участником контрреволюционной повстанческой организации. Что вы можете показать об этом? — спросил следователь.
— В этом себя виновным не признаю.
— Вам известен Даниил Носков, благочинный Смоленского района?
— Даниила Носкова я знаю. Познакомился с ним в селе Точилино Смоленского района, куда он устроился священником в 1933 году после освобождения из ссылки. Когда я стоял в церкви, ко мне подошел Носков и, увидев на мне сиблаговскую одежду, стал спрашивать, откуда я. На вопрос Носкова я ответил, что из Орловской губернии, в Сибири отбывал наказание. Носков на это мне сказал, что и он был в Сиблаге, освобожден недавно. С тех пор мы с ним изредка встречались.
— Дайте показания о политической настроенности Даниила Носкова.
— О политических настроениях Носкова дать показаний не могу, так как о них не знаю…
— Вам предъявляются показания Носкова, где он прямо говорит, что он вас использовал для связи между участниками организации, посылая с записками. Будете ли вы и далее отрицать свое участие в организации?
— Показания Носкова подтверждаю в том, что он меня действительно посылал в ряд приходов к священникам с распоряжением от архиерея, в котором говорилось, чтобы собрать пожертвования на содержание патриархии.
— Носков хотел через вас узнать о настроениях священников, которых потом он мог бы привлечь в организацию. Вам он дал задание обойти район как участнику организации.
— Это я отрицаю, участником организации я не был.

7–9 апреля 1937 года состоялось судебное разбирательство с участием выездной сессии Специальной Коллегии Западносибирского края, на котором обвиняемые, признавшие себя виновными и оговорившие других, стали выступать с заявлениями, что сделали это под влиянием угроз и давления со стороны следователей. 9 апреля выездная сессия Специальной Коллегии постановила отложить слушание дела, направив его на дополнительное расследование в краевую прокуратуру.

Следователи НКВД стали допрашивать дополнительных «свидетелей», некоторые из которых сидели с обвиняемыми в тюрьме в качестве подследственных. 8 июня 1937 года следователь записал показания подобного свидетеля, бывшего члена Коммунистической партии, содержащегося в Бийской тюрьме по обвинению в связи с троцкистами.

— Расскажите известные вам факты сговора следственно-заключенного Гектора Захарьина с его однодельцами относительно отказа в судебном заседании от показаний, данных ими на предварительном следствии, — сказал следователь.
— Гектора Николаевича Захарьина я знаю с февраля 1937 года со времени пребывания моего в больнице, где в то время находился Гектор Захарьин и его одноделец священник Можирин, — ответил свидетель. — Находясь в течение месяца с указанными лицами в больнице, я неоднократно был свидетелем их разговоров, в которых они, и главным образом Захарьин, строили планы отказа на судебном заседании от показаний, данных ими на предварительном следствии. На третий или четвертый день моего пребывания в больнице Захарьин говорил Можирину примерно следующее: «В суде надо свести дело на нет. Сделать это надо так, чтобы не оскорбить следствие — надо кое-что признать, но затем выхолостить сущность своего признания. У меня уже имеются вполне продуманные девять вариантов моего выступления, и с учетом обстановки в суде один из них будет реализован». В то же время он рекомендовал Можирину признать хотя бы такой факт, как имевшее место сборище по обсуждению сталинской конституции. Где было это сборище, когда — я не помню, но в разговорах об этом Захарьин с Можириным говорил. Можирин заявлял, что ни в чем признавать себя виновным не будет, также не признает и факт этого сборища.

12 мая был вызван на допрос один из тех обвиняемых священников, Николай Пальмов, который отказался от показаний, данных на следствии. Следователь спросил его:

— Что послужило причиной того, что вы на судебном следствии отказались от своих показаний, данных на предварительном следствии?
— Я чувствовал себя невиновным, поэтому на суде, когда спросили меня, признаю ли я себя виновным, я ответил, нет.
— Вам было предъявлено обвинение на предварительном следствии?
— Да, было.
— Во время допросов на предварительном следствии ваши показания зачитывались с ваших слов?
— Показания зачитывались с моих слов, но некоторые показания я дал неправдивые.
— Почему же вы давали неправдивые показания? Или вас вымогали давать такие показания?
— Это получилось в силу вот чего. Я после ареста был заключен в тюрьму и на второй, кажется, день был вызван на допрос. После допроса сидящие в этой же камере заключенные стали меня спрашивать, за что сижу, о чем допрашивали и так далее. Я им рассказал, что обвиняют по 58-й статье пункт 10 и 11 Уголовного Кодекса. После этого один из заключенных сказал, что во время допроса будет лупка, в каком смысле лупка, я не понял, а тот заключенный указал: чтобы избежать этого, нужно скорее признаться. Я, видя человеческое обращение со стороны следователей, не желая портить взаимоотношений, во время допроса на поставленные передо мной вопросы стал признавать себя виновным и принял на себя вину даже в том, в чем не был виноват. Каких-либо физических воздействий во время предварительного следствия не было.
— Какие же вы свои показания считаете неверными?
— Показания мои неверны в том, что я указал, что являлся участником организации. На самом деле ни в какой организации я не участвовал и в организацию, как таковую, никого не вербовал. В остальном свои показания подтверждаю полностью.

Но следователи не остановились на этом и стали допрашивать дальше.

— Вы обвиняетесь в том, что являлись активным участником контрреволюционной повстанческо-диверсионной организации, действовавшей в Смоленском районе. Признаете ли себя в этом виновным? — спросил следователь.
— Виновным себя в этом не признаю, так как ни в какой контрреволюционной организации я не состоял.
— Вы говорите неправду. В показаниях от 24 октября и в последующих показаниях вы признали себя в этом виновным и рассказали о вашей практической деятельности. Расскажите, по каким причинам вы отказались от показаний?
— Причиной моего отказа является то обстоятельство, что тогда я давал ложное показание, а сейчас решил говорить только правду.
— Что явилось причиной дачи ложных, как вы их называете, показаний?
— Будучи доставленным в Бийскую тюрьму, в первый же день заключенные, находившиеся со мной в одной камере, расспрашивая о сущности моего дела, стращали меня избиением в том случае, если я не буду сознаваться. Боясь избиения, я и дал ложные показания, наговорил то, о чем я совершенно не знал и не знаю.
— У вас показания вынуждали?
— Нет, не вынуждали, но настойчиво добивались признания.
— Кто из заключенных вас запугивал и рекомендовал признаваться?
— Почти вся камера, но фамилий их ни одного не знаю.
— Вы говорите неправду. Ваше признание последовало после восьмикратных ваших допросов и трех очных ставок с другими обвиняемыми и свидетелями. Чем объяснить, что вы, как об этом говорите, будучи «запуганным», продолжали длительное время не признавать себя виновным и признали только после очных ставок?
— До признания меня допрашивал следователь Буйницкий. Он обращался со мною корректно. 24 октября меня допрашивал Костриков. Последний от меня настойчиво требовал признаний и грубо обращался. В силу настойчивости и грубости я дал ложные показания.
— Вы продолжаете говорить неправду. На допросе вы показали, что дали такое показание в силу того, что со стороны следствия видели человеческое обращение и не желали портить взаимоотношений со следователями. Находите ли вы, что противоречите себе?
— Да, противоречие есть, но это объясняется неправильной записью в протоколе допроса. Тогда я говорил о человеческом обращении только со стороны следователя Буйницкого, а он записал о человеческом обращении со стороны следователей.
— Вы вновь противоречите себе. Признание о том, что вы являетесь участником контрреволюционной организации, вами дано следователю Кострикову, а не Буйницкому. Следовательно, в протоколе допроса речь могла идти только о Кострикове. Чем объяснить противоречивость ваших показаний?
— Не желая дальше запутывать следствие, вынужден признать, что я являлся активным участником контрреволюционной повстанческо-диверсионной организации в Смоленском районе, а также в смежных с ним Алтайском и Грязнухинском районах, во главе которых стоял благочинный Даниил Матвеевич Носков.
— К какому времени относится начало возникновения контрреволюционной организации?
— О точном времени возникновения контрреволюционной организации я сказать не могу. Я лично был завербован в нее благочинным Носковым в сентябре 1934 года.
— Какие задачи ставила перед собой ваша контрреволюционная повстанческо-диверсионная организация?
— Контрреволюционная повстанческая организация, участником которой я являлся, ставила своей задачей помощь Японской армии в момент возникновения войны путем организации вооруженного восстания, с одной стороны, а до возникновения войны — организацию актов диверсий в колхозах в виде срыва сезонных работ, как-то: уборки урожая, сеноуборки, выполнения гособязательств и тому подобного, путем создания антиколхозных настроений, организации невыходов на работу и выходов из колхозов. В то же время перед участниками контрреволюционной организации ставилась задача тщательно и повседневно изучать настроение населения и регулярно информировать руководителя организации благочинного Носкова.

1 июля 1937 года священник Николай Пальмов написал заявление начальнику местного НКВД, что отказался от показаний на суде под давлением одного из заключенных, который угрожал ему расправой. После этого он вновь был вызван на допрос и подписал все показания, под которыми требовал от него подписей следователь.

22 июля следователь передопросил инока Феодора.

— Признаете ли себя виновным в том, что являлись активным участником контрреволюционной повстанческой организации?
— Нет, не признаю и на предварительном следствии я говорил об этом.
— Но ведь вас Носков использовал как связного, посылая в села к участникам организации, а также выявлять антисоветские настроения среди населения?
— Верно, меня Носков посылал по селам с указом архиерея по сбору добровольных пожертвований. Когда приходил из района, тогда заходил к Носкову и говорил ему, кто как принял указ. В разговорах Носков меня спрашивал, как живет народ, какие есть настроения. Я видел, что некоторые жалуются на свою жизнь в колхозе, об этом говорил Носкову, для чего ему это надо было, я не знаю. Участником организации я себя не признаю и не признаю себя виновным.

12 июня 1937 года следователи снова допросили архиепископа Иакова.

— Следствию известно, что вы имели тесные связи с архиепископом из Новосибирска Асташевским и его преемником Васильковым. Расскажите о характере этих связей.
— Архиепископа из Новосибирска Асташевского и его преемника архиепископа Василькова я знаю. Моя связь с ними была исключительно по делам духовной службы.
— Расскажите, как часто вам приходилось бывать в городе Новосибирске в квартирах Асташевского и Василькова.
— В квартире Асташевского за время моей службы в городе Барнауле мне пришлось быть два раза: первый раз в июне 1934 года, а второй раз 12 сентября 1936 года; в квартире Василькова — один раз, 12 сентября 1936 года.
— Расскажите о цели посещения вами Асташевского и Василькова.
— Первое мое посещение квартиры Асташевского было вызвано тем, что Священный Синод в июне 1934 года предложил, или вернее поручил, мне произвести дознание по поводу жалобы протоиерея Сырнева на неправильные административные действия Асташевского. Я произвел это дознание и письменно доложил Синоду о неосновательности жалобы. Второй случай моего посещения, имевший место 12 сентября 1936 года, произошел так: я возвращался из Одессы после лечения. Доехав до Новосибирска, я не смог закомпостировать билет. В силу этого я остановился ночевать у Асташевского. Пробыл у него с 9 часов вечера до 11 часов следующего дня, а затем выехал в город Барнаул. 12 сентября я навестил архиепископа Василькова с целью представиться ему, так как в то время я его еще не знал, и кроме того во время моего пребывания на лечении Васильков был назначен временно управляющим Барнаульской епархией. Мне нужно было получить от него текущие дела епархии. Дел в это время я не получил, их перед моим отъездом в квартиру Асташевского принес протоиерей Аристов, исполнявший обязанности секретаря Василькова, он и вручил мне дела епархии.
— Следствию известно, что, посещая квартиры Асташевского и Василькова, вы с ними имели беседы об организации борьбы с советской властью. Расскажите о характере этих разговоров.
— Мои разговоры как с Асташевским, так и с Васильковым носили исключительно деловой характер по духовным делам. Никаких разговоров на политические темы между нами не было.
— Вы говорите неправду. Следствие располагает бесспорными данными, изобличающими вас в том, что вы от Асташевского и его преемника Василькова получили установку о создании в районах Алтая повстанческих организаций для вооруженной борьбы с советской властью в момент возникновения войны с Японией, приняли эту установку и проводили практическую контрреволюционную деятельность. Дайте об этом показания.
— Я утверждаю, что таких разговоров между нами не было и никакой установки я не получал.
— Вы говорите неправду. Следствию известно, что такое предложение вам Асташевским и Васильковым дано, вы его приняли и проводили в жизнь через священников вашей епархии. Признаете ли вы это?
— Я уже говорил об этом, что таких разговоров между нами не было, никаких предложений я не получал и поэтому признать себя виновным в этом не могу.
— Следствию известно, что вами через священников Романовского и Носкова созданы контрреволюционные повстанческие организации в Алтайском и Смоленском районах. Признаете ли вы это?
— Нет. Виновным себя в этом не признаю.
— Вам зачитываются показания священника Андрея Максимовича Романовского.

И следователь зачитал показания священника Андрея Романовского, в которых тот оговаривал себя и других, а затем написал, что и архиепископ Иаков вместе с другими архиереями вел контрреволюционную работу и предлагал священнику Романовскому вести такую работу в Алтайском крае. И далее следователь написал, что архиепископ подтверждает показания Романовского и свою контрреволюционную деятельность, и потребовал, чтобы владыка поставил свою подпись под этими показаниями, но архиепископ Иаков категорически отказался ставить свою подпись под протоколом допроса.

3 июля 1937 года Сталин подписал распоряжение о массовых расстрелах и о проведении дел приговариваемых к расстрелу административным порядком через Тройки. 25 июля 1937 года Тройка НКВД приговорила архиепископа Иакова (Маскаева), протоиерея Петра (Гаврилова), священника Иоанна (Можирина), инока Феодора (Никитина), Ивана Протопопова и других к расстрелу.

Архиепископ Иаков, священники Петр и Иоанн и инок Феодор были расстреляны 29 июля 1937 года и погребены в безвестной общей могиле. Мирянин Иван Протопопов был расстрелян 4 августа 1937 года.

По материалам сайта Регионального Общественного Фонда ПАМЯТЬ МУЧЕНИКОВ И ИСПОВЕДНИКОВ РУССКОЙ ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКВИ.

Страницы новомучеников в Базе данных ПСТГУ: архиеп. Иаков (Маскаев), о. Петр Гаврилов, о. Иоанн Можирин, мон. Феодор (Никитин), мч. Иоанн (Протопопов).

Блаженной Матроны

(Белякова Матрена Григорьевна, +29.07.1936)

Жизнеописание подвижницы было составлено при ее жизни священником Николаем Анатольевичем Правдолюбовым и его братом Владимиром Анатольевичем Правдолюбовым. За эту рукописную книгу ее авторы были арестованы и осуждены на долгие годы лагерей. Авторскую рукопись обнаружил в наши дни в Архиве ФСБ протоиерей Сергий Правдолюбов, настоятель московского храма Живоначальной Троицы в Троицком-Голенищеве.

Здесь мы приводим сокращенное житие блаженной Матроны, составленное по материалам книги священника Николая и Владимира Правдолюбовых, под редакцией протоиерея Сергия Правдолюбова (Житие Святой Блаженной Матроны Анемнясевской/Сост. Священник Николай Правдолюбов, Владимир Правдолюбов. Издание прот. Сергия Правдолюбова. – М.: Святитель Киприан, 1999. – 72 с.).

Матрёна Григорьевна Белякова родилась 6 ноября 1864 года в деревне Анемнясево Касимовского уезда Рязанской губернии. Родители ее, Григорий и Евдокия, были едва ли не самыми бедными людьми в деревне и кое-как вели свое крестьянское хозяйство. По внешнему своему виду они были хилыми, тщедушными людьми и казались какими-то недоразвитыми. Отец много пил и слыл в деревне пьяницей. У них было большое семейство – шесть дочерей и два сына. Три девочки умерли в детстве; Матрёша была четвертою по счету.

До семи лет Матреша была обычным ребенком; как и все дети ее возраста, гуляла и играла со своими сверстницами и подружками. Родители почему-то невзлюбили ее с самого раннего детства. Нерадостна была жизнь ребенка в родной семье, где ей, больше чем кому-нибудь из братьев и сестер, приходилось терпеть обиды, ругань, побои; но еще большие страдания ждали девочку в дальнейшем.

В семилетнем возрасте Матреша заболела оспой. После этой болезни девочка навсегда осталась слепой. Ее обязанностью было нянчить своих младших сестренок и братьев, и слепой девочке было тяжело справляться с этим делом. Однажды десятилетняя Матреша нечаянно уронила сестренку с крыльца на землю. Увидев это, мать схватила Матрешу и начала жестоко бить. В этот момент духовному взору девочки предстала Царица Небесная. Матреша сказала об этом матери, но та продолжала бить девочку еще сильнее. Видение повторилось три раза. Во время последнего видения Пресвятая Богородица дала Матреше утешительную записочку. О том, что это за записочка и что в ней было написано, блаженная Матрона никогда не рассказывала.

На следующее утро изувеченная девочка не смогла подняться с печи. С этого времени началась для Матреши жизнь мученицы, пригвожденной к одру. Она навсегда лишилась возможности ходить и что-либо делать и уже не вставала с кровати всю свою дальнейшую жизнь.

Так лежала Матреша в родительском доме до 17 лет, терпеливо перенося всякие скорби и обиды, и только в молитве находя себе утешение и отраду. Односельчане знали о страдальческой жизни девушки и относились к ней с чувством благоговейного уважения. С семнадцати лет к Матреше стал ходить народ. Первым за помощью пришел крестьянин ее же деревни, по специальности пильщик.

– Матреша, – сказал он, – вот уж как ты лежишь несколько лет, ты, небось, Богу-то угодна. У меня спина болит, и я пилить не могу. Потрогай-ка спину, может быть и пройдет от тебя. Чего мне делать, лечился – доктора не помогают.

Матреша исполнила его просьбу – боли в спине, действительно, прекратились, и он встал на работу.

Крестьянин этот рассказал о своем исцелении одному из своих соседей, и тот говорит:

– Пойду и я к ней: нас замучили дети, скоро двенадцатый родится; попрошу ее помолиться, чтобы Господь прекратил у нас детей.

Пришел он к Матреше и попросил помолиться. Матреша помолилась, и детей у них больше не было.

С тех пор все больше и больше стали ходить к Матреше люди со своими нуждами, скорбями и болезнями. С течением времени эти посещения приняли характер настоящего паломничества: к Матреше шли не только жители окрестных селений, но и дальних, иногда и самых отдаленных мест нашего Отечества. Причем, шли они беспрерывным потоком на протяжении более чем пятидесяти лет в количестве нескольких десятков, а иногда и сотен ежедневно.

Когда Матреша лежала у родителей и посетители приносили ей различные пожертвования за ее молитвы, то отец обычно все это отбирал на табак или водку, и тяжело было Матреше, что пожертвования эти шли не на доброе дело. Матреша любила поделиться всем с людьми, но при данных условиях она лишена была этой возможности.

После смерти родителей много скорбей пришлось претерпеть Матреше от брата и сестры, смотревших на нее исключительно как на средство дохода. Сестра впоследствии отсудила у Матроны домик, построенный почитателями блаженной.

От сестры Матреша перешла на жительство к племяннику Матвею Сергеевичу, человеку доброму и религиозному. Но здесь огорчения ждали Матрешу с другой стороны. У Матвея Сергеевича подросли дети, односельчане стали смеяться над ними, дразнить их. Эти насмешки тяжело переживались молодыми людьми. Но особенно тяжело это было для самой Матреши. Она мучилась и глубоко скорбела, что за нее эти ни в чем не повинные люди должны были переносить иногда очень тяжелые для них насмешки и оскорбления. Особенно насмешки эти усилились в революционные годы в связи с антирелигиозным движением.

Матреша обычно лежала в небольшой отдельной комнатке крестьянской избы, в маленькой детской кроватке, которая всегда завешивалась пологом. Летом, когда в избе становилось душно, ее обычно выносили в сени, и там лежала она до зимы. Сама она никогда не просила, чтобы ее перенесли в избу, и терпеливо переносила осеннюю стужу и холод. Родные же, за исключением племянника, не обращали на нее внимания и переносили ее в избу только тогда, когда уже видели, что в сенях лежать более было невозможно.

– Однажды, – вспоминает Матреша, – в октябре месяце я лежала в сенях, ночью был сильный дождик. Вода через крышу полилась на меня, и я промокла. К утру случился мороз, я страшно озябла, и одежда вся на мне оледенела. Утром сестра увидела это, сжалилась и перенесла меня в избу, за что я ей благодарна.

Часто в осенние холода приходящие удивлялись ее терпению и спрашивали:

– Матреша, да тебе холодно?
– Да нет, тепло, – обычно отвечала она в таких случаях, – посмотри, вот какая я горячая.

При этом она давала свою руку, и рука была действительно горячая.

По внешнему своему виду Матреша была настолько мала, что казалась десятилетним ребенком. Ее платьице, подарок одной из почитательниц, закрывавшее блаженную совсем с ногами, было всего 90 сантиметров в длину. Очевидно, с десятилетнего возраста, с тех пор, когда она лишилась возможности ходить, тело ее не росло и навсегда осталось таким, каким было у десятилетней девочки. Она имела возможность переворачиваться с бока на бок, шевелить ручками и брать небольшие предметы. Она легко и свободно разговаривала и пела священные песнопения удивительно чистым и звонким детским голосом.

Никто не знает, как она молилась Богу. Известно только лишь то, что Матрона знала наизусть очень много молитв, многие акафисты и церковные песнопения.

Во время бесед со своими посетителями она часто читала вслух различные молитвы, подходящие по своему содержанию к данному случаю. Иногда читала целые акафисты, читала быстро, уверенно, громким голосом. Пела церковные песнопения, совершенно правильно выдерживая особенности гласов и распевов.

На вопрос одного из удивленных посетителей, спросившего, как это она, будучи слепой, знает наизусть даже целые акафисты, Матреша ответила: «Придет добрый человек и прочитает что-нибудь, а я и запомню с Божией помощью».

Матреша часто причащалась Святых Христовых Таин, каждый месяц обязательно. С этой целью она приглашала к себе своего духовника – приходского священника, и день принятия Св. Таин бывал для нее самым радостным днем. Пять раз в течение своей жизни она соборовалась.

Особенно строго соблюдала Матреша посты. С семнадцати лет она не ела мяса. Кроме среды и пятницы соблюдала такой же пост по понедельникам. В церковные посты почти ничего не ела или ела очень мало. Кроме подвигов поста и молитвы, блаженная, как уже было сказано, добровольно терпела холод, а также перебирала и перекладывала камни, принесенные ее почитателями из разных святых мест.

Очень уважала Матреша духовенство и к каждому священнику всегда и неизменно относилась с глубоким благоговением. Но к раскольникам обновленцам, в каком бы сане они не были, наоборот относилась очень строго. Одного из своих приходских священников, перешедшего в обновленчество, называла "наш Петруша".

Насколько ревниво относилась Матреша к Православию, говорит факт, переданный одной из ее почитательниц, жительницей города Касимова Марией Ивановной Путилиной. Умерла тетка Марии Ивановны. Сын тетки был старостой в Касимовском соборе, а в соборе в то время служил обновленческий архиерей. Сын, согласно желанию покойной, хотел вынести ее из дома не в собор, а в кладбищенскую церковь. Другой сын покойной находился в то время в заключении. Он обратился к начальству с просьбой, чтобы его отпустили проститься с матерью. Его отпустили на три дня с условием, чтобы покойную хоронил обновленческий архиерей в соборе, на что родные и согласились.

Псалтирь по покойной читали монашки. Когда они узнали, что хоронить будет обновленческий архиерей, они взяли псалтирь и ушли. К вечеру пришли сын покойной и Мария Ивановна. Сын попросил Марию Ивановну читать псалтирь. Она начала читать и читала около часа, пока не пришел архиерей служить всенощную. Мария Ивановна тут же ушла и даже не видела архиерея. Ночью она вернулась с одной монахиней Акилиной, и они вместе читали псалтирь всю ночь до выноса тела. На выносе Мария Ивановна с монахиней Акилиной не были, покойную похоронили без них.

Монахиня Акилина получила от своего настоятеля епитимью. Мария Ивановна же неделю спустя пошла к Матреше и все ей рассказала. Матреша пожалела тетку:

– Что ж, ведь покойница не виновата, что так схоронили ее.

В это время у Матреши сидели три монахини из Владимирской пустыни. Вдруг Матреша и говорит монахиням:

– Вы что так уж хорошо очень с Марией Ивановной-то разговариваете?
– Мы ее давно не видали, наговориться хотим.
– Да ведь она обновленка!

«Боже мой, если бы вы могли себе представить, – говорила Мария Ивановна, – как они в одну секунду встали и ушли от меня в другую комнату, и я осталась одна! Наступила мертвая тишина. Я не могу передать то состояние, оно было ужасно. Гляжу я на Распятие и думаю: – Господи! Все от меня отступились, не отступись Ты от меня!»

Мария Ивановна страшно заплакала. Она молилась и каялась в душе, и так плакала долго. Наконец Матреша пожалела ее:

– Ну вот, поплакала, покаялась пред Господом Богом, поговей, причастишься, на духу священнику скажешь, вот и все.
– Как же мне нужно было поступить, не надо было бы совсем мне читать?
– Да, не надо было тебе читать.
– А ты-то будешь меня принимать?
– Да я-то что, вот покаялась перед Богом, вот и все!

После этих слов Марии Ивановне сделалось весело и радостно, и монашенки опять по-прежнему с ней заговорили.

Особенно Матреша любила монахинь и вообще девиц. Монахинь ставила выше мирских, все им прощала, бывала с ними, как ребенок.

Из святых мест с наибольшим благоговением Матреша относилась к Иерусалиму, к монастырям Дивеевскому и Саровскому. Она говорила о них с особенным умилением и любовью. Своим благочестивым посетителям она постоянно советовала сходить в Дивеево и Саров, считая их местами особенного присутствия благодати Божией. И радовалась, когда исполнялись эти ее советы.

Находясь безвыходно в своей комнатке, Матреша знала многих святых и благочестивых людей, рассеянных по лицу земли русской, и находилась с ними во внутреннем благодатном общении, хотя она никогда их не видела и не говорила с ними.

Матреша своим внутренним, духовным взором как бы насквозь видела каждого из своих посетителей и каждому давала то, что для него нужно, полезно, необходимо в зависимости от его настроенности, его духовных немощей и нужд, в зависимости от условий и обстоятельств, среди которых ему приходилось жить.

Одних она учила и наставляла; других обличала и раскрывала им их грехи и пороки; третьих ободряла и утешала в тяжелых обстоятельствах жизни; четвертых предупреждала, указывая последствия их ошибочного пути, стремлений и намерений; пятых исцеляла от болезней, – и всех вместе старалась направить на путь истинной, богоугодной христианской жизни. Этим объясняется и разнообразие ее отношений к посетителям. Одних она принимала чрезвычайно ласково, с радостью и участием, как дорогих и близких своих людей. Других она прогоняла от себя, что было все же очень редко. Все это бывало, как говорили ее посетители, или в тех случаях, когда человек заходил к блаженной из праздного любопытства, или тогда, когда это нужно было для исправления человека. Когда такой человек пойдет от Матреши, он подумает о себе и сознает грехи свои. Если он после этого опять приходил к Матреше, то она с радостью принимала его.

По молитвам блаженной Матроны совершались исцеления от множества тяжелых недугов, когда даже врачи не верили выздоровлению, так как совсем недавно видели неблагоприятный исход. Исцелялись и от пьянства, и от беснования. Анна, молодая девушка 19 лет из соседнего села вступила в партию против воли родителей, людей религиозных и добрых. Вскоре после этого у Анны отнялись рука и нога. Шесть недель полежала девушка дома неподвижно, и врачи не могли ей помочь. Мать отвезла Анну на лошади к Матреше. Матреша помазала девушку маслицем из своей лампадки, и Анна стала постепенно поправляться и начала ходить, но полного выздоровления не было. Через два года Матрона благословила Анну съездить в Саров и Дивеево. По пути в Саров мать с Анной ночевали дома у благочестивой женщины, имевшей дома святыню из Иерусалима. Тогда обнаружилось, что девушка одержима бесом – она испугалась святыни, закричала и бросилась бежать. В Дивееве, посетив блаженную Марию Ивановну и искупавшись в источнике преподобного Серафима, Анна исцелилась душевно. После этого случая Анна стала глубоко верующим человеком и очень почитала Матрону.

Начиная с Великого поста 1933 года, Матреша заметно переменилась. Если раньше она со всеми держалась очень просто, всех жалела, вникала в горе каждого человека, беседовала подолгу и охотно, обсуждая всякие дела житейские, то теперь блаженная как будто совсем перестала интересоваться земной жизнью. О житейских делах она стала говорить редко и неохотно, только в исключительных случаях. Зато о жизни духовной, тем более о будущей жизни она готова была говорить день и ночь. Очень охотно, с любовью принимала она таких людей, которые шли к ней с вопросами духовного порядка.

– Я ведь теперь не Матрена, – сказала она тогда одной из почитательниц, – а Мардария… О блаженной говорили, что она была тайно пострижена в иноческий чин саровскими старцами, но насколько эти разговоры были достоверны, мы теперь не можем судить.

В конце июня 1933 года Матрешу посетил ее жизнеописатель, настоятель Касимовского Казанского монастыря священник Николай Правдолюбов со своей матушкой Пелагией Ивановной. Матреша беседовала с ними долго и охотно. Она много говорила о тяжести жизни, о страданиях, о необходимости терпеть все, что посылает Господь. В подтверждение своих слов и мыслей приводила тексты из Священного Писания, факты и события из жизни святых, прочитала молитву, присланную ей с Афона. Однако от разговоров о себе Матреша уклонялась, отвечала общими фразами, хотя отец Николай с матушкой очень этим интересовались и расспрашивали ее.

О последних днях и кончине блаженной Матроны известно следующее.

Летом 1935 года в Белькове было заведено дело "попов Правдолюбовых и больного выродка Матрены Беляковой". Началось оно с доноса одного жителя города Касимова на священника Николая Правдолюбова в связи с рукописной книгой, собранной и подписанной им и его братом, и приготовленной к печати. Были арестованы 10 человек (хотя должны были быть арестованы 12). Одна женщина умерла, получив повестку с требованием явиться в Отделение НКВД г. Касимова. По списку должна была быть арестована и блаженная Матрона. Все арестованные были уже отправлены в Рязань и Москву, а Матрону боялись трогать.

Наконец было собрано колхозное собрание, на котором постановили "изъять" Матрону Григорьевну Белякову как "вредного элемента". Из 300 жителей села подписались 24 активиста. Сельсовет дал характеристику "на Белякову М.Г.", в которой она прямо и открыто названа святой без всяких кавычек и иронии. «Данная гр. является вредным элементом в деревне, она своей святостью сильно влияет на темную массу… Ввиду этого по с/с задерживается ход коллективизации».

После отправки заключенных в Рязань была послана машина и за блаженной Матроной. Подъехали к ее дому днем, не таясь. Вошли. Тут их охватил страх, подойти боялись. По долгу службы подошел председатель сельсовета и, преодолевая страх, поднял Матренушку с ее дощатой постели. Матрона закричала тоненьким голоском. Народ оцепенел. Председатель стал выносить. В дверях сказал: «Ой, какая легкая!» Матрона ответила: «И твои детки такими легкими будут».

Несколько лет назад протоиерей Троицкого храма поселка Гусь-Железный отец Серафим хоронил одного из сыновей тогдашнего председателя. Он был очень маленького роста. Все дети председателя перестали расти после ареста блаженной Матроны.

Машина дважды ломалась по дороге в Касимов. Кто-то держал на руках блаженную Матрону, пока машину ремонтировали. Из Касимова ее быстро увезли в Рязань и затем в Москву.

Председатель, "изымавший" блаженную Матрону, несколько лет спустя очень тяжело умирал. Дело было летом. Дом стоял с открытыми окнами из-за жары. Он кричал так громко от боли, что слышало полдеревни. В народе говорили: «Это тебе не Матрешеньку поднимать!» Но он позвал священника и искренне и горячо каялся в своих грехах, умер в мире с Церковью.

Про московский период жизни блаженной Матроны имеются скудные сведения. В Москве она прожила почти год. Предположительно, она была заключена в Бутырскую тюрьму. Но пробыла она там недолго, потому что сделалась объектом почитания почти всех заключенных, которые начали петь акафисты и молиться. Ее должны были куда-то деть. Убить боялись, а отправить в лагерь не позволял пример тюремного молитвенного подъема заключенных.

По другим данным, безнадежно болевшая мать следователя, ведущего дело блаженной Матроны, получила исцеление от Матроны, и следователь сумел освободить ее как больную и умирающую. Он поместил ее в дом престарелых и увечных больных.

Документально засвидетельствовано, что блаженная Матрона умерла от сердечной недостаточности 16/29 июля 1936 года в Доме хроников имени Радищева в Москве, недалеко от храма Рождества Пресвятой Богородицы во Владыкине. Так как рядом с Домом хроников было большое Владыкинское кладбище, частично сохранившееся до нашего времени, то можно сделать предположение, что блаженная Матрона была похоронена здесь же на местном старом кладбище.

По благословению Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Алексия, прославление святой блаженной Матроны Анемнясевской было совершено в городе Касимове Рязанской епархии в четверг Фоминой недели 9/22 апреля 1999 года архиепископом Рязанским и Касимовским Симоном с собором духовенства Рязанской епархии. Блаженная Матрона Анемнясевская сначала была прославлена как местночтимая святая Рязанской епархии, а на Юбилейном Архиерейском Соборе она была канонизирована в лике новомучеников и исповедников Российских для общецерковного почитания. Подвиг ее святости сочетает в себе как пример необычайного терпения, поста и молитвы, так и образ исповедничества.

По материалам сайта ПРАВОСЛАВИЕ. RU.

Страница исповедницы в Базе данных ПСТГУ: блаж. Матрона (Белякова).

Преподобномученика Ардалиона

(Пономарев Александр Ипполитович, +29.07.1938)

Архимандрит Ардалион, в миру Александр Ипполитович Пономарев, родился 22 июля 1877 года в селе Романове Верхотурского уезда, в семье священника.

С детства Александр отличался большими способностями к наукам и много читал, в течение своей жизни сумел изучить три языка: французский, греческий и латинский. В июне 1899 года он окончил курс Пермской Духовной семинарии по первому разряду со званием студента семинарии. Во время обучения в семинарии Александр Ипполитович вступил в брак, жену его звали Надежда Леонидовна. В их дружной семье было четверо детей: Нина, Мария, Алексей и Григорий.

В сентябре 1899 года Александра рукоположили в сан священника, и указом Екатеринбургской Духовной консистории он был определен к Николаевской церкви Быньговского завода Екатеринбургского уезда. Одновременно молодой священник стал законоучителем в земском начальном училище.

В Быньговском заводе отец Александр прослужил недолго, уже в 1900 году он был переведен в Сретенскую церковь Пышминского завода. Здесь он также преподавал Закон Божий: занимал должности законоучителя министерского народного училища и сарапульского земского училища, заведующего и законоучителя местной церковно-приходской школы. За ревностное служение отец Александр в 1903 году был награжден набедренником. Его способности к преподаванию были замечены священноначалием, и в 1905 году батюшку пригласили в Екатеринбург преподавать Закон Божий в Екатеринбургском Духовном училище.

В Екатеринбурге произошла встреча семьи Пономаревых с известным всей России и всеми чтимым настоятелем Кронштадтского Андреевского собора отцом Иоанном Сергиевым. Эта памятное знакомство состоялось во время приезда Всероссийского пастыря на Урал в 1905 году.

По воспоминаниям очевидцев, отец Иоанн Кронштадтский прибыл в Екатеринбург из Перми 22 июня в половине седьмого утра. Его встречал Екатеринбургский епископ Владимир (Соколовский-Автономов), священнослужители городских церквей, знатные граждане и именитые купцы. Отец Иоанн пробыл в Екатеринбурге три дня. Несмотря на возраст (тогда ему было семьдесят шесть лет), он каждый день совершал утреню и Литургию в одном из городских храмов (где ему сослужили многие священнослужители, в том числе и отец Александр Пономарев), потом служил молебны по домам. В любую погоду отца Иоанна Кронштадтского всюду сопровождали толпы народа. Храмы, в которых он совершал богослужения, всегда были переполнены богомольцами, они стояли даже на подоконниках. Тысячи людей окружали церкви в эти дни. Для поддержания порядка туда были направлены, помимо полицейских чинов, взводы солдат и казаков. Несмотря на все предпринимаемые меры, при появлении отца Иоанна приходилось сдерживать толпы людей, из уст которых, при виде дорогого батюшки, буквально стоном вырывались возгласы: «Благословите!», «Прикоснитесь!», «Наложите руку!». Многие горожане приводили и приносили к отцу Иоанну больных — за короткое время пребывания Всероссийского пастыря в Екатеринбурге перед ним прошла целая волна человеческого горя и страданий. И для каждого несчастного батюшка находил два-три слова утешения и ободрения.

Отец Александр Пономарев был одним из тех, кому посчастливилось принимать отца Иоанна Кронштадтского у себя дома. Отец Иоанн благословил всех членов семьи, и это благословение они помнили всю жизнь.

8 декабря 1908 года за усердное преподавание Закона Божьего отцу Александру была выражена благодарность Екатеринбургского училищного совета. В 1910 году священника назначили заведующим Екатеринбургской епархиальной школой псаломщиков. В эту школу можно было поступать с четырнадцати лет; в ней юноши готовились стать церковнослужителями. Заведующему школой необходимо было иметь как педагогический, так и духовный опыт. За прилежное служение на этом поприще в 1911 году отца Александра наградили фиолетовой скуфьей.

В 1912 году последовало новое назначение. Отцу Александру предложили занять должность уездного миссионера в городе Шадринске. Батюшка принял предложение и одновременно стал членом Шадринского отделения Екатеринбургского епархиального ученого совета.

Должность уездного миссионера была введена 2 марта 1911 года указом Святейшего Синода. Назначенный на нее священнослужитель должен был руководить всей миссионерской деятельностью уезда, важнейшим направлением в которой являлась работа с раскольниками и сектантами. Должность уездного миссионера требовала от священника большого пастырского опыта и ответственности. Екатеринбургская епархия имела сложный религиозный состав: кроме православных здесь жили старообрядцы, мусульмане и представители различных сект. Отец Александр вполне соответствовал требованиям, предъявлявшимся к миссионерам. Больше всего усилий пришлось приложить ему для противодействия распространению старообрядчества. Раскольники в эти годы вели активную деятельность, их позиции особенно укрепились благодаря Высочайшему указу «Об укреплении начал веротерпимости», вышедшему 17 апреля 1905 года и охарактеризованному православными миссионерами как «похоронный перезвон для господствующей Церкви».

Отец Александр проводил много времени в разъездах, организовывал публичные собеседования и диспуты, на которые приглашались все желающие: старообрядцы, сектанты и православные. За ревностные труды в должности Шадринского уездного миссионера отец Александр был награжден в 1914 году благословением Святейшего Синода с выдачей грамоты. В 1915 году его назначили законоучителем Шадринской учительской семинарии. Сохранилась характеристика, данная отцу Александру директором семинарии. В ней сказано: «Священник Пономарев относится к своим обязанностям усердно, и вел дело в минувшем учебном году успешно. Им не было пропущено ни одного урока, он ежедневно являлся на молитву перед уроками и часто сам читал дневное Евангелие. После молитвы разъяснял учащимся смысл прочитанного и указывал, как применить истину Евангелия к жизни. Беседы эти были непродолжительны, но содержательны. …Вообще, семинария нашла в священнике Пономареве лицо, способное успешно вести дело преподавания Закона Божьего и благотворно влиять на учащихся. Не занимая никакой другой должности, он всю энергию свою отдает на дело служения учебному заведению».

В 1917-м году отец Александр был назначен директором Шадринской учительской семинарии. Конечно, столь ответственная должность требовала от него многих забот и трудов.

Революция застала отца Александра в Шадринске, но вскоре, в 1918 году, он переехал в Ревдинский завод. Здесь он стал настоятелем Михаило-Архангельской церкви. Этот переезд, возможно, сохранил батюшке жизнь: гражданская война в Шадринском районе сопровождалась особыми зверствами по отношению к священнослужителям. Убивали в первую очередь ревностных и хорошо образованных пастырей. Особенно много убитых оказалось в приходах, расположенных по линии Шадринск — Богданович.

В 1920 году отец Александр по распоряжению Епархиального управления был переведен в Екатеринбург и назначен настоятелем Александро-Невской церкви. В городе ее все называли Лузинской, потому что она была построена на средства купца П. В. Лузина. В этом же году батюшку наградили камилавкой. В 1922 году к отцу Александру обратились прихожане Успенской церкви при ВерхИсетском заводе (ВИЗ), расположенном в Екатеринбурге, с просьбой занять должность настоятеля их храма. При этом приходской совет пообещал батюшке выделить ему квартиру и снабжать дровами. На эту должность он и был перемещен епархиальным начальством. Одновременно он выполнял обязанности председателя экзаменационной комиссии для лиц, ищущих звания священника и диакона. Служение свое батюшка проходил с усердием и духовной мудростью, что не могло остаться незамеченным священноначалием: в 1923 году отец Александр был возведен в сан протоиерея.

Кроме многих забот, связанных с возложенными на отца Александра обязанностями, возникали и другие трудности. Перед отцом Александром встала проблема обучения младших детей. Не желая, чтобы они учились в советской школе, батюшка составил для них программу домашнего обучения, куда входили общеобразовательные и вероучительные предметы, только на уроки по математике, химии и физике дети ходили к частному преподавателю.

О том, что дети отца Александра получили прекрасное воспитание, можно судить по судьбе его младшего сына Григория. Григорий родился в 1914 году и с детства отличался благочестием, необычным для детей своего возраста. Он рос послушным родителям, любознательным и трудолюбивым. Особенно была заметна для окружающих рано проявившаяся у него любовь к храму — уже с четырех лет Григорий охотно помогал отцу в церкви. С юности под руководством отца Григорий стал глубоко и серьезно изучать полный курс предметов Духовной семинарии и по-прежнему много времени проводил в храме. С четырнадцати лет он уже служил псаломщиком, пел в хоре и хотел, несмотря на репрессии против духовенства, стать священником или монахом. Григорий много читал, особенно творения святых отцов Церкви: святителей Василия Великого, Григория Богослова, Феофана Затворника, праведного Иоанна Кронштадтского. Отец Александр был настоящим духовным наставником Григория, сумевшим привить ему любовь к молитве и крепкую веру в Бога. Впоследствии Григорий прошел лагерь и ссылку, стал священником, служил в Курганской епархии, где нес высокий подвиг старчества. Об отце Григории Пономареве в настоящее время написано несколько книг, опубликованы его произведения: «Духовный дневник», «Сто вопросов и сто ответов на запросы христианской души», «Цветник духовный» и другие. Все они основаны на святоотеческих творениях и дают ясные ответы на многочисленные вопросы, волнующие христианина в условиях современной жизни.

Самому отцу Александру также пришлось многое пережить в страшные для Церкви годы, и он неизменно сохранял мужество и стойкость настоящего пастыря. Благодаря его деятельности в 20-е годы, когда Церковь была раздираема расколами, Успенский храм, где он служил, остался тихоновским. В 1927 году сторонники архиепископа Григория (Яцковского) подали городским властям ходатайство о передаче им Успенского собора, но добиться своего григорьевцам не удалось.

Тридцатые годы стали для отца Александра временем испытаний и скорбей. Уже в 1929 году в ОГПУ по Уралу стал рассматриваться вопрос о закрытии храмов в поселке ВИЗа. В селении находилось пять храмов, из которых четыре были староцерковническими и один — Никольский — обновленческим. Обновленческая церковь, по характеристике представителей политуправления, являлась «наиболее политически обезвреженной, активной религиозной работы не вела, поэтому ставить ставку на ее закрытие из существующих пяти церквей было нецелесообразно». Власти решили закрыть Успенский собор, посчитав, что он может быть использован для культмассовых мероприятий, так как находится рядом с заводом. Кроме того, в письме заместителя ПП ОГПУ по Уралу сообщалось: «Успенский собор является пунктом группирования чуждых антисоветских элементов, которые оказывают религиозное и политическое влияние на рабочих. Из этой церкви идет руководство религиозной работой даже за пределы Свердловского округа». Храм на ВИЗе, несмотря на сопротивление верующих, закрыли.

После закрытия храма в 1932 году отец Александр переехал с матушкой и младшим сыном Григорием в город Невьянск, где служил в Вознесенской кладбищенской церкви, единственной не закрытой властями. Семья испытывала материальные трудности, кроме того, стала болеть матушка. Сколько могла, она старалась скрывать свою болезненность от близких, чтобы не отягощать их, но в Невьянске слегла окончательно. Отец Александр и сын Григорий молились о ее здравии, но внутренне готовились проститься с матушкой… Перед кончиной она исповедалась, причастилась, благословила младшего сына Григория и заочно всех старших детей, которые жили уже самостоятельно. Душа ее мирно отошла ко Господу. Похоронили матушку Надежду за алтарем Вознесенской церкви.

После смерти жены в 1933 году протоиерей Александр Пономарев принял монашеский постриг с именем Ардалион. Еще строже стала теперь его жизнь. Однако посвящать все время молитве отцу Ардалиону не удавалось: на него возлагались все более высокие и ответственные должности, которые требовали многих трудов, духовной рассудительности, а в те годы — и необычайного мужества.

Некоторое время после пострига отец Ардалион служил благочинным Невьянского церковного округа. Батюшка пользовался большим авторитетом среди священников и прихожан, священнослужители часто обращались к нему за советом, и он всегда помогал найти решение проблемы. Так, осенью 1934 года к отцу Ардалиону обратился за помощью иеромонах Верхотурского монастыря отец Иоиль (Вяткин). Он получил назначение служить в церкви села Сербишино Режевского сельсовета Нижне-Тагильского района, и ему нужен был псаломщик. Отец Ардалион посоветовал отцу Иоилю не искать псаломщика: при церкви жили монахини из закрытого Сербишинского женского монастыря, которые могли бы помогать в совершении богослужений. Когда отец Иоиль приехал в Сербишино, он обнаружил, что при церкви действительно нелегально существует женская обитель. Сербишинский монастырь закрывали два раза: в 1924 и 1927 году. Но сестры из села не уехали, купили два дома и продолжали жить монашеской общиной, сохраняя даже общую трапезу. Они во всем старались придерживаться монашеского устава: утром и вечером совершали молитвенное правило, посещали богослужения, соблюдали посты, не предпринимали ничего без благословения настоятельницы. Отец Ардалион как благочинный духовно окормлял и поддерживал сестер, по возможности помогал им. Его совет оказался полезным для отца Иоиля.

В 1934 году митрополит Московский и Коломенский Сергий (Страгородский) наградил иеромонаха Ардалиона саном игумена — «за усердное служение Церкви Божией». Возведен в сан он был 19 декабря 1934 года в кафедральном соборе Свердловска архиепископом Макарием (Звездовым)[45]. В конце этого же года игумен Ардалион стал настоятелем миасской Свято-Троицкой церкви Челябинской епархии, однако вскоре Свято-Троицкий храм закрыли. Отец Ардалион возвратился к сыну в Невьянск, но на покое ему долго пробыть не удалось.

В феврале 1936 года по приглашению приходского совета Вознесенской церкви поселка Каслинский завод Челябинской области архимандрит Ардалион стал настоятелем этой церкви. Одновременно приходской совет собирался ходатайствовать перед митрополитом Сергием (Страгородским) о возведении отца Ардалиона в сан епископа для управления Челябинской епархией. Дело в том, что в конце 1923 года была образована административная Уральская область, объединившая Пермскую, Екатеринбургскую, Челябинскую и Тюменскую губернии. В соответствии с этим были изменены и епархиальные границы. Епархиальный архиерей, кафедра которого находилась в Свердловске, имел права областного архиерея Уральской церковной области. Но в 1934 году в СССР была проведена очередная административная реформа. Уральская область была разделена на три: Свердловскую, Челябинскую и Обь-Иртышскую — при этом опять произошло перераспределение границ уральских епархий. На основании указа митрополита Сергия от 28 марта 1934 года девяносто пять приходов из десяти благочиннических округов были переданы из Свердловской епархии в Челябинскую. Среди них — каменские, камышловские, талицкие, шадринские и верхнеуфалейские приходы. В Верхнеуфалейский округ и был приглашен служить отец Ардалион. В Челябинскую епархию новый епископ после ареста предыдущих назначен еще не был, и она до 1935 года подчинялась Свердловскому архиепископу Макарию (Звездову), который с марта этого же года не управлял епархией по болезни, а затем был арестован. Тогда Челябинская епархия перешла в подчинение к Омскому епископу Антонию (Миловидову), который в 1936 году тоже был арестован.

В этом административном хаосе в декабре 1935 года решено было просить митрополита Сергия о назначении в Челябинск своего епископа. Благочинный верхнеуфалейских приходов отец Александр Можаев говорил: «Учитывая то обстоятельство, что Церковь без епископа быть не может, а мы в течение продолжительного времени сиротствуем и остаемся как овцы без пастыря, будем просить митрополита Сергия о назначении в Челябинскую область епископа». Местом пребывания епископа должен был стать поселок Каслинский завод, «где есть храм великолепный, который содержится в чистоте и порядке» и крепкая община. Отец Александр Можаев ездил в Москву к митрополиту Сергию, но тот отказался послать епископа, так как раньше он присылал уже нескольких, а гражданские власти их не регистрировали. Поэтому митрополит Сергий посоветовал найти кандидата на Челябинскую кафедру среди священнослужителей самой епархии. В феврале 1936 года благочинный побывал в Епархиальном управлении Свердловска, где ему посоветовали рассмотреть кандидатуру игумена Ардалиона (Пономарева) из города Невьянска. Для переговоров с отцом Ардалионом приходской совет Вознесенского храма выезжал в Невьянск.

23 февраля 1936 года отец Ардалион прибыл в Каслинский завод. На совещании в церковной сторожке он согласился стать епископом, если Богу будет угодно. Так как власти не регистрировали Челябинского епископа, было предложено поступить таким образом: вначале зарегистрировать отца Ардалиона как настоятеля прихода, а потом, когда его в качестве награждения хиротонисают во епископа, остаться ему в епархии и добиваться регистрации. Все присутствующие согласились с этим планом — такая практика применялась в Патриархии как вынужденная мера. Обязательная регистрация священнослужителей была, по сути, одним из способов скрытой борьбы советской власти с Церковью. Без нее не могли совершать богослужения ни священник, ни епископ, а также не могло существовать ни одно религиозное объединение. Более того, по постановлению ВЦИК от 8 апреля 1929 года «О религиозных объединениях», местные органы власти могли по собственному усмотрению не регистрировать священнослужителей и, конечно, часто пользовались этим правом.

Для утверждения в должности настоятеля отец Ардалион ездил в конце февраля 1936 года в Москву к митрополиту Сергию, которому и сообщил, что прихожане и клир Челябинской епархии желают иметь своего епископа. Митрополит согласился с тем, что в епархии должно быть самостоятельное управление для быстрого решения насущных проблем, и одобрил намерения прихожан. Игумен Ардалион был возведен в сан архимандрита.

Приходской совет и прихожане Вознесенского храма с радостью встретили нового настоятеля. Вознесенская община имела уже некоторый опыт сопротивления действиям властей. В марте 1930 года, например, прихожане не дали закрыть храм — организовали в Каслях демонстрацию. Как охарактеризовали ее позднее в сводке ОГПУ, это была «демонстрация верующих лишенцев и разного рода антисоветского элемента, с требованием и выкриками: „Не закрывать церквей, не снимать колоколов!“». Партийные организации, по документальным свидетельствам, были «в панике и требовали ареста верующих участников демонстрации, а также священнослужителей», но Вознесенский храм тем не менее закрыт не был.

Новому настоятелю, отцу Ардалиону, прихожане высказали свои тревоги по поводу того, что храм могли перевести в обновленчество. Их опасения имели основание: по их словам, благочинный уже несколько раз пытался перевести церковь в обновленческий раскол. А в одном из соседних приходов, в Верхне–Уфалейском заводе, за несколько лет до этого был крупный конфликт: местный священник Иоанн Блиновский, перейдя в обновленчество, договорился с властями о том, чтобы тихоновскую церковь Верхне– Уфалейского завода передали обновленцам. После чего администрация города, обвинив тихоновцев в нарушении договора, закрыла храм и передала его обновленцам. В тот день вечером у церкви собралось сто пятьдесят прихожан, которые с криком «Долой пьяниц-обновленцев!» ворвались в храм, вытолкали священника Блиновского из церкви, а потом долго не расходились и решили обратиться к властям с требованием, чтобы им оставили церковь, поскольку обновленчества они не признают. Некоторые даже предлагали пойти в районный исполнительный комитет и отстаивать церковь, говоря, что всех всё равно не расстреляют.

Естественно, что настроения в храмах этого района были тревожными. Отец Ардалион успокоил своих прихожан, сказав, что он противник обновленчества и как настоятель перевести храм в обновленчество не позволит. И действительно, приход остался тихоновским. С приездом отца Ардалиона в Каслинском заводе началось оживление религиозной жизни. Один из священников Вознесенской церкви позднее на допросах рассказывал, что настоятель призывал всех быть активнее в проповеди Слова Божия, защищать вероучение Православной Церкви. Вот его слова из допроса: «Отец Ардалион вливал в нас дух бодрости, бичевал за пассивность служителей культа, где закрывают церкви, требовал усиленно отстаивать религию».

5 декабря 1936 года на VIII чрезвычайном Всесоюзном съезде Советов была принята новая советская Конституция, и священнослужители стали надеяться на ослабление репрессий. В отличие от прежних, в этой Конституции впервые провозглашалось равноправие всех граждан, в том числе и «служителей культа». В статье 124 было сказано, что «в целях обеспечения за гражданами свободы совести Церковь в СССР отделена от государства и школа — от Церкви. Свобода отправления религиозных культов и свобода антирелигиозной пропаганды признается за всеми гражданами». Когда отец Ардалион ознакомился с текстом Конституции, то, по словам очевидцев, сказал: «Эта новая Конституция ни нам, духовенству, ни религии ничего не дала. Предоставление гражданских прав будет только на бумаге. Сталин говорит одно, а делает другое: провозглашают отделение Церкви от государства, но реально проводят политику по уничтожению Церкви». Узнав об очередных арестах священников, отец Ардалион заметил: «Вот вам и хваленая Сталинская конституция: вместо прав гражданства нас сажают в тюрьму. Но нам духом падать не надо…». Впоследствии на допросах отцу Ардалиону предъявили обвинение в дискредитации перед широкими массами новой Сталинской конституции.

В среде верующих обсуждался еще один вопрос, касающийся жизни в атеистическом государстве, — результаты переписи населения, ставшие известными к 1937 году. По итогам переписи выяснилось, что две трети сельского и одна треть городского населения считают себя верующими. Сельские жители составляли тогда три четверти всего населения страны, и, таким образом, верующими называли себя больше половины «советских граждан». Отец Ардалион вновь правильно оценил ситуацию: он считал, что итоги переписи станут поводом для усиления гонений против Церкви. И действительно, начались массовые аресты священников, закрытие храмов, расстрелы. Следственные дела штамповались быстро: свидетели подбирались случайные, иногда они даже не знали обвинений. Впрочем, обвинения составлялись как будто по трафарету и приговоры были одинаковые: концлагерь, расстрел, иногда — ссылка.

В конце декабря 1936 года аресты духовенства начались в Каслинском районе. Были арестованы благочинный, отец Александр Можаев, и священник каслинской Вознесенской церкви отец Димитрий Соболев. В церковной сторожке собрался совет из двадцати человек, чтобы обсудить ситуацию. Архидиакон Вениамин (Зыков) сказал: «Сошел же враг на землю с великой яростью. Весь мир (народ) во зле на слуг антихриста. Гонения на христиан и на духовенство надо претерпеть. Скоро придет то время, когда религия восторжествует». Отец Вениамин предложил отцу Ардалиону уехать из города, пообещав сообщать ему о происходящих событиях.

22 декабря 1936 года отец Ардалион уехал в Невьянск к сыну Григорию, который служил псаломщиком в невьянской церкви. За два месяца до этого Григорий женился на дочери протоиерея Сергия Увицкого — Нине, которая пела на клиросе в Вознесенской церкви. Две семьи, Пономаревы и Увицкие, дружившие много лет, теперь породнились. Господь благословил семейный союз Григория и Нины: до конца своей жизни они сохранили любовь к Богу и друг к другу и умерли в один день. О свадьбе у всех остались теплые воспоминания. О них написала, со слов родных, внучка отца Ардалиона Ольга: «Свадьба была светлой и радостной. Съехались немногие родные, было много улыбок и теплых поздравлений. А какой это был замечательный день! Переливаясь всеми цветами золота, бронзы и пурпура, деревья при ветре осыпали молодых дождем из листьев. Небо, какое бывает только осенью, в редкие солнечные дни октября, глубокое и голубое, почти синее, подчеркивало красоту этого блистающего дня, одного из последних перед наступлением ненастья. Один день, который как будто завершал лето, отдал им всю накопленную красоту: „Возьмите! Пусть это навеки останется в вашей памяти как дар!“». Молодые супруги Пономаревы поселились в маленьком домике, в котором еще недавно жил Григорий Александрович вместе с отцом Ардалионом. Но радость была недолгой. Вскоре арестовали архимандрита Ардалиона, а через год репрессировали и самого отца Григория (к тому времени он был рукоположен в сан диакона). Его жена осталась одна с новорожденной дочкой Ольгой почти без средств к существованию.

Арестовали отца Ардалиона при следующих обстоятельствах. Повидавшись с сыном и невесткой, отец Ардалион хотел возвратиться в приход после Рождества: была его череда служения. 25 декабря 1936 года батюшка поехал в Верхний Уфалей для того, чтобы подать в финансовый отдел декларацию о доходах. Здесь от псаломщика Антония Шмакова он узнал об арестах священников благочиния отца Валерия Горных и отца Григория Исакова. В Каслинский завод отец Ардалион не поехал, а вернулся в Невьянск с намерением обдумать сложившуюся ситуацию. Он подготовился к возможному аресту, частично уничтожив, частично спрятав документы, переписку и книги. При обыске никаких вещественных доказательств «антисоветской» деятельности у отца Ардалиона, кроме нескольких фотографий родных, обнаружить не смогли.

4 января 1937 года батюшку арестовали в Невьянске, а на следующий день доставили в Каслинский завод. Еще в декабре 1936 года Уфалейским районным отделом НКВД было заведено следственное дело о контрреволюционной организации среди тихоновского духовенства и церковнослужителей, проживающих в Верхнеуфалейском районе Челябинской области. По делу было арестовано десять человек.

5 января 1937 года состоялся первый допрос отца Ардалиона, на котором следователь заявил ему: «Следствие располагает точными данными о том, что вы являетесь участником контрреволюционной организации и вели контрреволюционную работу против советского государства. Предлагается давать откровенные показания и выдать всех участников организации». Отец Ардалион на это ответил: «Участником контрреволюционной организации я не являлся и о существовании таковой не знал».

На последующих допросах батюшке предъявляли показания других священнослужителей, которые уже признали вымышленные обвинения и дали показания против него. Следователь «категорически настаивал» дать откровенные показания, отец Ардалион вновь отвергал обвинения: «Я еще раз подтверждаю, что никаких контрреволюционных рассуждений я не вел».

Отрицал свою вину отец Ардалион и на очных ставках. Так, на очной ставке с отцом В. 10 января 1937 года отца В. спросили: «Какие антисоветские разговоры вам известны со стороны Пономарева?». Он ответил: «Мне известно, что Пономарев… …Говорил: „Начались аресты священнослужителей, храмы закрывают. Говорят об отделении Церкви от государства, а на деле проводят другое. Конституция нам ничего не дает, они постараются нас арестовать, а потом лишить права гражданства по суду“». — «Признаете ли вы показания отца В. правильными? Следствие настаивает на даче правдивых показаний». «Показания правильными не признаю», — ответил отец Ардалион.

На следующий день, 11 января, состоялась очная ставка с другим свидетелем, который показал, что отец Ардалион «вел антисоветские разговоры: осуждал Конституцию, рассказывал о гонениях на духовенство, выражал сочувствие к Гитлеру». «Показания свидетеля… считаю неправильными», — вновь ответил батюшка. 14 января 1937 года состоялась очная ставка со священником, показания которого не намного отличались от прочих. «Признаете ли вы показания обвиняемого… правильными?» — «Нет, не признаю».

Очные ставки продолжились через месяц, в феврале, но ответы были те же. На очной ставке со свидетелем 27 февраля 1937 года следователь продолжал настаивать: «Вам делается уже четвертый раз очная ставка по конкретным фактам вашей контрреволюционной деятельности. Следствие предлагает прекратить заниматься запирательством и давать искренние показания…». Отец Ардалион на обвинения ответил: «Показания свидетеля… считаю ложными». Отец Ардалион был единственным из десяти обвиняемых, который «упорно» не признавал своей «вины» ни на допросах, ни на очных ставках.

Из документов архивно-следственного дела можно узнать о том, как проходило служение отца Ардалиона. Священник Г. на вопрос следователя: «Что вам известно из контрреволюционной деятельности Пономарева?» — ответил: «Приезд Пономарева в Касли носил одну цель — это добиться установления епархиального управления в Челябинской области и стремиться укреплять дух верующих. Он довольно реакционно-настроенный и убежденный последователь Патриарха Тихона. Когда Пономарев возвратился из Москвы от митрополита Сергия, то заявил: „Надо усиленно отстаивать религию, привлекать больше верующих. В Москве народ очень молится и даже ходит молодежь. Надо иметь в виду, что храмы закрываются только там, где спит народ, где духовенство пассивно. Аресты священников и закрытие церквей нас страшить не должны. Недалеко то время, когда религия восторжествует“».

Вскоре арестованных перевели в челябинскую тюрьму, условия содержания в которой были ужасающими. Временами в тюрьме находилось до восьми тысяч человек, камеры были переполнены, в 13местную камеру помещали сто пятьдесят заключенных, а в 30-местную — триста восемьдесят. Люди задыхались, не имели возможности не только лечь, но и сесть. Сами работники НКВД рассказывали позднее о том, как они издевались в челябинской тюрьме над узниками. «В комнату заводили одновременно по 90 человек, делили их по 30 человек и ставили на колени по ту и другую сторону. В таком положении держали по 5–7 суток, не давая им вставать, добиваясь признания. Если арестованный не признавался на стойке, то брали его за ноги и ставили вниз головой, держали, пока не признается. Мы брали двух человек из камеры, и они держали арестованного вниз головой. Брали за голову арестованных и гнули. Так добивались от них признания». Через такие пытки, скорее всего, пришлось пройти и 60-летнему архимандриту Ардалиону, но все же он не дал признательных показаний.

22 марта 1937 года было составлено обвинительное заключение. К этому времени мифическая «контрреволюционная организация» уже «охватила» двадцать районов Челябинской области и многие районы других областей Урала, где якобы существовали филиалы этой организации. Число участников с десяти человек увеличилось до ста двадцати четырех. Организация получила громкое название — «ОЖБСБ» — «Организация жестокой борьбы с большевиками». Ее главой был объявлен епископ Антоний (Миловидов) с так называемым духовным советом, на местах якобы действовали «боевые повстанческие штабы» и уполномоченные. В Верхнеуфалейском районе руководителями организации записали благочинного, отца А. М., и архимандрита Ардалиона. Обвинения против него основывались исключительно на показаниях обвиняемых и свидетелей и сводились, в основном, к пересказу его слов. В обвинительном заключении указывалось: «Участник контрреволюционной организации Пономарев в кругу духовенства и церковников Каслинской церкви высказывал необходимость усиления активной борьбы с советской властью, прибегал к клевете на советскую власть, доказывая, что Конституция направлена на уничтожение религии и на усиление гонений духовенства. …В ноябре 1936 года Пономарев… восхвалял фашистский строй… восхищался контрреволюционной деятельностью троцкистской банды, доказывал, что в стране существует голод, крестьянство сидит без хлеба. Пономарев… доказывал, что 124-я статья Конституции написана только для заграницы, чтобы пыль пустить в глаза, доказать о несуществующей свободе для религиозных культов». Далее в обвинительном заключении сказано, что отец Ардалион «виновным себя не признал, но достаточно изобличен показаниями свидетелей и обвиняемых».

Следствие длилось полгода. 13 июня 1937 года священнику был объявлен приговор — пять лет ИТЛ.

В 1939 году следователи, которые сфабриковали это дело, сами были арестованы. Двоих из них обвинили в преступных методах ведения следствия и приговорили в 1941 году к высшей мере наказания — расстрелу. Из их показаний выяснилось, что один из них «провокационным путем искусственно создал контрреволюционную повстанческую организацию в количестве ста двадцати четырех человек из церковников и духовенства под названием ОЖБСБ». Вместе они продумали структуру организации, составили план восстания и захвата Челябинска, сочинили контрреволюционную листовку, которая вместе с шашкой и четырьмя револьверами была подброшена обвиняемым. Один из сотрудников НКВД во время следствия находился среди арестованных, которых провоцировал на то, чтобы они давали вымышленные показания, признавали свою вину. Следователи признались, что вели следствие «извращенными методами». В результате их действий из ста двадцати четырех человек, арестованных по этому делу, девяносто восемь были приговорены к расстрелу, а остальные — к лишению свободы на длительные сроки.

В 1959 году это дело снова пересматривалось по заявлению матушки священника Димитрия Соболева и все обвиняемые были признаны невиновными, приговор отменен. Однако мало кто из невинно осужденных дожил до этого времени…

После вынесения приговора и окончания следствия отец Ардалион сначала попал в пересыльный лагерь города Котласа Архангельской области, пользовавшийся среди заключенных дурной славой. В Котласе были построены временные бараки шалашного типа, в которых люди ожидали этапирования в другие лагеря. Но на пересылку в Котлас поступало очень много заключенных, поэтому на его территории организовали еще около десяти лагерных пунктов и пересылок. В лагерном пункте, где находился отец Ардалион, было построено около двухсот бараков, вмещавших от ста восьмидесяти до двухсот пятидесяти человек каждый.

Бараки строились из жердей, стропила опускались до самой земли, сверху барак крыли лапником, засыпали песком, летом накладывали куски дерна. Получался земляной шалаш длиной в 15, шириной в 6 метров. В этих «шалашах» по углам стояли четыре печки (иногда две), которые не могли прогреть помещение, поэтому температура редко поднималась выше четырех градусов. В каждом бараке было по два окна. Под двух- и трехъярусными нарами лежал снег. В апреле снег таял и пол покрывался водой, поэтому по периметру и посередине барака выкапывали неглубокие канавы, кое-где набрасывали доски. Сверху постоянно сыпался песок через хвойные ветки. От грязи, огромного скопления людей, отсутствия элементарной гигиены быстро распространялись инфекционные заболевания. Умирало так много людей, что их не успевали хоронить. Иногда хоронили в отдельные могилы, завернув во что-нибудь, а чаще заключенным поручали за пайку хлеба оттаскивать трупы от лагеря и сбрасывать в яму. Яму не закапывали, пока она не наполнялась доверху. Ужасающую картину содержания заключенных выявила комиссия во время проверки: «Состояние бараков таково, что в условиях здешнего климата они не только не могут удовлетворить элементарным требованиям человеческого жилья, они даже не соответствовали бы как помещение для скота».

В этих бараках заключенные находились порой по несколько месяцев, до полугода. Здесь, в столь суровых условиях, некоторое время содержался и отец Ардалион.

Из Котласа его отправили в Ухтинско-Печорский лагерь. Заключенные в этом лагере занимались разведкой и добычей нефти, газа, радия, угля и асфальтитов, лесозаготовками и другими тяжелыми работами. Положение заключенных осложнялось еще и тем, что начальником лагеря был очень жестокий человек — Я. М. Иоссем-Мороз, который за превышение власти в 1929 году даже был судим, приговорен к семи годам лишения свободы и исключен из ВКП(б). Потом, правда, его восстановили в должности и в партии. Летом 1937 года отца Ардалиона перевели в Воркутинский исправительно-трудовой лагерь, куда он прибыл 27 августа. Проведя в невыносимых лагерных условиях одиннадцать месяцев, 29 июля 1938 года отец Ардалион умер от истощения в стационаре лагерного пункта «Адак». Похоронен он был на гражданском кладбище «Адак» в отдельной могиле. К правой ноге ему привязали табличку с указанием фамилии, имени, отчества и даты смерти, на могиле поставили столбик с такой же надписью.

Исповедничество отца Ардалиона — это плод духовного пути, по которому он следовал в течение всей своей жизни. Любовь к Богу и ближним, молитва, ревность к богоугождению, деятельное исполнение Евангельских заповедей всегда были главным для него, мученичество же явилось лишь венцом его святой жизни.

По материалам Официального Сайта Екатеринбургской Епархии.

Страница в Базе данных ПСТГУ.

ода.

По материалам сайта Регионального Общественного Фонда ПАМЯТЬ МУЧЕНИКОВ И ИСПОВЕДНИКОВ РУССКОЙ ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКВИ.

Страницы новомучеников в Базе данных ПСТГУ: архиеп. Иаков (Маскаев), о. Петр Гаврилов, о. Иоанн Можирин, мон. Феодор (Никитин), мч. Иоанн (Протопопов).

Блаженной Матроны

(Белякова Матрена Григорьевна, +29.07.1936)

Жизнеописание подвижницы было составлено при ее жизни священником Николаем Анатольевичем Правдолюбовым и его братом Владимиром Анатольевичем Правдолюбовым. За эту рукописную книгу ее авторы были арестованы и осуждены на долгие годы лагерей. Авторскую рукопись обнаружил в наши дни в Архиве ФСБ протоиерей Сергий Правдолюбов, настоятель московского храма Живоначальной Троицы в Троицком-Голенищеве.

Здесь мы приводим сокращенное житие блаженной Матроны, составленное по материалам книги священника Николая и Владимира Правдолюбовых, под редакцией протоиерея Сергия Правдолюбова (Житие Святой Блаженной Матроны Анемнясевской/Сост. Священник Николай Правдолюбов, Владимир Правдолюбов. Издание прот. Сергия Правдолюбова. – М.: Святитель Киприан, 1999. – 72 с.).

Матрёна Григорьевна Белякова родилась 6 ноября 1864 года в деревне Анемнясево Касимовского уезда Рязанской губернии. Родители ее, Григорий и Евдокия, были едва ли не самыми бедными людьми в деревне и кое-как вели свое крестьянское хозяйство. По внешнему своему виду они были хилыми, тщедушными людьми и казались какими-то недоразвитыми. Отец много пил и слыл в деревне пьяницей. У них было большое семейство – шесть дочерей и два сына. Три девочки умерли в детстве; Матрёша была четвертою по счету.

До семи лет Матреша была обычным ребенком; как и все дети ее возраста, гуляла и играла со своими сверстницами и подружками. Родители почему-то невзлюбили ее с самого раннего детства. Нерадостна была жизнь ребенка в родной семье, где ей, больше чем кому-нибудь из братьев и сестер, приходилось терпеть обиды, ругань, побои; но еще большие страдания ждали девочку в дальнейшем.

В семилетнем возрасте Матреша заболела оспой. После этой болезни девочка навсегда осталась слепой. Ее обязанностью было нянчить своих младших сестренок и братьев, и слепой девочке было тяжело справляться с этим делом. Однажды десятилетняя Матреша нечаянно уронила сестренку с крыльца на землю. Увидев это, мать схватила Матрешу и начала жестоко бить. В этот момент духовному взору девочки предстала Царица Небесная. Матреша сказала об этом матери, но та продолжала бить девочку еще сильнее. Видение повторилось три раза. Во время последнего видения Пресвятая Богородица дала Матреше утешительную записочку. О том, что это за записочка и что в ней было написано, блаженная Матрона никогда не рассказывала.

На следующее утро изувеченная девочка не смогла подняться с печи. С этого времени началась для Матреши жизнь мученицы, пригвожденной к одру. Она навсегда лишилась возможности ходить и что-либо делать и уже не вставала с кровати всю свою дальнейшую жизнь.

Так лежала Матреша в родительском доме до 17 лет, терпеливо перенося всякие скорби и обиды, и только в молитве находя себе утешение и отраду. Односельчане знали о страдальческой жизни девушки и относились к ней с чувством благоговейного уважения. С семнадцати лет к Матреше стал ходить народ. Первым за помощью пришел крестьянин ее же деревни, по специальности пильщик.

– Матреша, – сказал он, – вот уж как ты лежишь несколько лет, ты, небось, Богу-то угодна. У меня спина болит, и я пилить не могу. Потрогай-ка спину, может быть и пройдет от тебя. Чего мне делать, лечился – доктора не помогают.

Матреша исполнила его просьбу – боли в спине, действительно, прекратились, и он встал на работу.

Крестьянин этот рассказал о своем исцелении одному из своих соседей, и тот говорит:

– Пойду и я к ней: нас замучили дети, скоро двенадцатый родится; попрошу ее помолиться, чтобы Господь прекратил у нас детей.

Пришел он к Матреше и попросил помолиться. Матреша помолилась, и детей у них больше не было.

С тех пор все больше и больше стали ходить к Матреше люди со своими нуждами, скорбями и болезнями. С течением времени эти посещения приняли характер настоящего паломничества: к Матреше шли не только жители окрестных селений, но и дальних, иногда и самых отдаленных мест нашего Отечества. Причем, шли они беспрерывным потоком на протяжении более чем пятидесяти лет в количестве нескольких десятков, а иногда и сотен ежедневно.

Когда Матреша лежала у родителей и посетители приносили ей различные пожертвования за ее молитвы, то отец обычно все это отбирал на табак или водку, и тяжело было Матреше, что пожертвования эти шли не на доброе дело. Матреша любила поделиться всем с людьми, но при данных условиях она лишена была этой возможности.

После смерти родителей много скорбей пришлось претерпеть Матреше от брата и сестры, смотревших на нее исключительно как на средство дохода. Сестра впоследствии отсудила у Матроны домик, построенный почитателями блаженной.

От сестры Матреша перешла на жительство к племяннику Матвею Сергеевичу, человеку доброму и религиозному. Но здесь огорчения ждали Матрешу с другой стороны. У Матвея Сергеевича подросли дети, односельчане стали смеяться над ними, дразнить их. Эти насмешки тяжело переживались молодыми людьми. Но особенно тяжело это было для самой Матреши. Она мучилась и глубоко скорбела, что за нее эти ни в чем не повинные люди должны были переносить иногда очень тяжелые для них насмешки и оскорбления. Особенно насмешки эти усилились в революционные годы в связи с антирелигиозным движением.

Матреша обычно лежала в небольшой отдельной комнатке крестьянской избы, в маленькой детской кроватке, которая всегда завешивалась пологом. Летом, когда в избе становилось душно, ее обычно выносили в сени, и там лежала она до зимы. Сама она никогда не просила, чтобы ее перенесли в избу, и терпеливо переносила осеннюю стужу и холод. Родные же, за исключением племянника, не обращали на нее внимания и переносили ее в избу только тогда, когда уже видели, что в сенях лежать более было невозможно.

– Однажды, – вспоминает Матреша, – в октябре месяце я лежала в сенях, ночью был сильный дождик. Вода через крышу полилась на меня, и я промокла. К утру случился мороз, я страшно озябла, и одежда вся на мне оледенела. Утром сестра увидела это, сжалилась и перенесла меня в избу, за что я ей благодарна.

Часто в осенние холода приходящие удивлялись ее терпению и спрашивали:

– Матреша, да тебе холодно?
– Да нет, тепло, – обычно отвечала она в таких случаях, – посмотри, вот какая я горячая.

При этом она давала свою руку, и рука была действительно горячая.

По внешнему своему виду Матреша была настолько мала, что казалась десятилетним ребенком. Ее платьице, подарок одной из почитательниц, закрывавшее блаженную совсем с ногами, было всего 90 сантиметров в длину. Очевидно, с десятилетнего возраста, с тех пор, когда она лишилась возможности ходить, тело ее не росло и навсегда осталось таким, каким было у десятилетней девочки. Она имела возможность переворачиваться с бока на бок, шевелить ручками и брать небольшие предметы. Она легко и свободно разговаривала и пела священные песнопения удивительно чистым и звонким детским голосом.

Никто не знает, как она молилась Богу. Известно только лишь то, что Матрона знала наизусть очень много молитв, многие акафисты и церковные песнопения.

Во время бесед со своими посетителями она часто читала вслух различные молитвы, подходящие по своему содержанию к данному случаю. Иногда читала целые акафисты, читала быстро, уверенно, громким голосом. Пела церковные песнопения, совершенно правильно выдерживая особенности гласов и распевов.

На вопрос одного из удивленных посетителей, спросившего, как это она, будучи слепой, знает наизусть даже целые акафисты, Матреша ответила: «Придет добрый человек и прочитает что-нибудь, а я и запомню с Божией помощью».

Матреша часто причащалась Святых Христовых Таин, каждый месяц обязательно. С этой целью она приглашала к себе своего духовника – приходского священника, и день принятия Св. Таин бывал для нее самым радостным днем. Пять раз в течение своей жизни она соборовалась.

Особенно строго соблюдала Матреша посты. С семнадцати лет она не ела мяса. Кроме среды и пятницы соблюдала такой же пост по понедельникам. В церковные посты почти ничего не ела или ела очень мало. Кроме подвигов поста и молитвы, блаженная, как уже было сказано, добровольно терпела холод, а также перебирала и перекладывала камни, принесенные ее почитателями из разных святых мест.

Очень уважала Матреша духовенство и к каждому священнику всегда и неизменно относилась с глубоким благоговением. Но к раскольникам обновленцам, в каком бы сане они не были, наоборот относилась очень строго. Одного из своих приходских священников, перешедшего в обновленчество, называла "наш Петруша".

Насколько ревниво относилась Матреша к Православию, говорит факт, переданный одной из ее почитательниц, жительницей города Касимова Марией Ивановной Путилиной. Умерла тетка Марии Ивановны. Сын тетки был старостой в Касимовском соборе, а в соборе в то время служил обновленческий архиерей. Сын, согласно желанию покойной, хотел вынести ее из дома не в собор, а в кладбищенскую церковь. Другой сын покойной находился в то время в заключении. Он обратился к начальству с просьбой, чтобы его отпустили проститься с матерью. Его отпустили на три дня с условием, чтобы покойную хоронил обновленческий архиерей в соборе, на что родные и согласились.

Псалтирь по покойной читали монашки. Когда они узнали, что хоронить будет обновленческий архиерей, они взяли псалтирь и ушли. К вечеру пришли сын покойной и Мария Ивановна. Сын попросил Марию Ивановну читать псалтирь. Она начала читать и читала около часа, пока не пришел архиерей служить всенощную. Мария Ивановна тут же ушла и даже не видела архиерея. Ночью она вернулась с одной монахиней Акилиной, и они вместе читали псалтирь всю ночь до выноса тела. На выносе Мария Ивановна с монахиней Акилиной не были, покойную похоронили без них.

Монахиня Акилина получила от своего настоятеля епитимью. Мария Ивановна же неделю спустя пошла к Матреше и все ей рассказала. Матреша пожалела тетку:

– Что ж, ведь покойница не виновата, что так схоронили ее.

В это время у Матреши сидели три монахини из Владимирской пустыни. Вдруг Матреша и говорит монахиням:

– Вы что так уж хорошо очень с Марией Ивановной-то разговариваете?
– Мы ее давно не видали, наговориться хотим.
– Да ведь она обновленка!

«Боже мой, если бы вы могли себе представить, – говорила Мария Ивановна, – как они в одну секунду встали и ушли от меня в другую комнату, и я осталась одна! Наступила мертвая тишина. Я не могу передать то состояние, оно было ужасно. Гляжу я на Распятие и думаю: – Господи! Все от меня отступились, не отступись Ты от меня!»

Мария Ивановна страшно заплакала. Она молилась и каялась в душе, и так плакала долго. Наконец Матреша пожалела ее:

– Ну вот, поплакала, покаялась пред Господом Богом, поговей, причастишься, на духу священнику скажешь, вот и все.
– Как же мне нужно было поступить, не надо было бы совсем мне читать?
– Да, не надо было тебе читать.
– А ты-то будешь меня принимать?
– Да я-то что, вот покаялась перед Богом, вот и все!

После этих слов Марии Ивановне сделалось весело и радостно, и монашенки опять по-прежнему с ней заговорили.

Особенно Матреша любила монахинь и вообще девиц. Монахинь ставила выше мирских, все им прощала, бывала с ними, как ребенок.

Из святых мест с наибольшим благоговением Матреша относилась к Иерусалиму, к монастырям Дивеевскому и Саровскому. Она говорила о них с особенным умилением и любовью. Своим благочестивым посетителям она постоянно советовала сходить в Дивеево и Саров, считая их местами особенного присутствия благодати Божией. И радовалась, когда исполнялись эти ее советы.

Находясь безвыходно в своей комнатке, Матреша знала многих святых и благочестивых людей, рассеянных по лицу земли русской, и находилась с ними во внутреннем благодатном общении, хотя она никогда их не видела и не говорила с ними.

Матреша своим внутренним, духовным взором как бы насквозь видела каждого из своих посетителей и каждому давала то, что для него нужно, полезно, необходимо в зависимости от его настроенности, его духовных немощей и нужд, в зависимости от условий и обстоятельств, среди которых ему приходилось жить.

Одних она учила и наставляла; других обличала и раскрывала им их грехи и пороки; третьих ободряла и утешала в тяжелых обстоятельствах жизни; четвертых предупреждала, указывая последствия их ошибочного пути, стремлений и намерений; пятых исцеляла от болезней, – и всех вместе старалась направить на путь истинной, богоугодной христианской жизни. Этим объясняется и разнообразие ее отношений к посетителям. Одних она принимала чрезвычайно ласково, с радостью и участием, как дорогих и близких своих людей. Других она прогоняла от себя, что было все же очень редко. Все это бывало, как говорили ее посетители, или в тех случаях, когда человек заходил к блаженной из праздного любопытства, или тогда, когда это нужно было для исправления человека. Когда такой человек пойдет от Матреши, он подумает о себе и сознает грехи свои. Если он после этого опять приходил к Матреше, то она с радостью принимала его.

По молитвам блаженной Матроны совершались исцеления от множества тяжелых недугов, когда даже врачи не верили выздоровлению, так как совсем недавно видели неблагоприятный исход. Исцелялись и от пьянства, и от беснования. Анна, молодая девушка 19 лет из соседнего села вступила в партию против воли родителей, людей религиозных и добрых. Вскоре после этого у Анны отнялись рука и нога. Шесть недель полежала девушка дома неподвижно, и врачи не могли ей помочь. Мать отвезла Анну на лошади к Матреше. Матреша помазала девушку маслицем из своей лампадки, и Анна стала постепенно поправляться и начала ходить, но полного выздоровления не было. Через два года Матрона благословила Анну съездить в Саров и Дивеево. По пути в Саров мать с Анной ночевали дома у благочестивой женщины, имевшей дома святыню из Иерусалима. Тогда обнаружилось, что девушка одержима бесом – она испугалась святыни, закричала и бросилась бежать. В Дивееве, посетив блаженную Марию Ивановну и искупавшись в источнике преподобного Серафима, Анна исцелилась душевно. После этого случая Анна стала глубоко верующим человеком и очень почитала Матрону.

Начиная с Великого поста 1933 года, Матреша заметно переменилась. Если раньше она со всеми держалась очень просто, всех жалела, вникала в горе каждого человека, беседовала подолгу и охотно, обсуждая всякие дела житейские, то теперь блаженная как будто совсем перестала интересоваться земной жизнью. О житейских делах она стала говорить редко и неохотно, только в исключительных случаях. Зато о жизни духовной, тем более о будущей жизни она готова была говорить день и ночь. Очень охотно, с любовью принимала она таких людей, которые шли к ней с вопросами духовного порядка.

– Я ведь теперь не Матрена, – сказала она тогда одной из почитательниц, – а Мардария… О блаженной говорили, что она была тайно пострижена в иноческий чин саровскими старцами, но насколько эти разговоры были достоверны, мы теперь не можем судить.

В конце июня 1933 года Матрешу посетил ее жизнеописатель, настоятель Касимовского Казанского монастыря священник Николай Правдолюбов со своей матушкой Пелагией Ивановной. Матреша беседовала с ними долго и охотно. Она много говорила о тяжести жизни, о страданиях, о необходимости терпеть все, что посылает Господь. В подтверждение своих слов и мыслей приводила тексты из Священного Писания, факты и события из жизни святых, прочитала молитву, присланную ей с Афона. Однако от разговоров о себе Матреша уклонялась, отвечала общими фразами, хотя отец Николай с матушкой очень этим интересовались и расспрашивали ее.

О последних днях и кончине блаженной Матроны известно следующее.

Летом 1935 года в Белькове было заведено дело "попов Правдолюбовых и больного выродка Матрены Беляковой". Началось оно с доноса одного жителя города Касимова на священника Николая Правдолюбова в связи с рукописной книгой, собранной и подписанной им и его братом, и приготовленной к печати. Были арестованы 10 человек (хотя должны были быть арестованы 12). Одна женщина умерла, получив повестку с требованием явиться в Отделение НКВД г. Касимова. По списку должна была быть арестована и блаженная Матрона. Все арестованные были уже отправлены в Рязань и Москву, а Матрону боялись трогать.

Наконец было собрано колхозное собрание, на котором постановили "изъять" Матрону Григорьевну Белякову как "вредного элемента". Из 300 жителей села подписались 24 активиста. Сельсовет дал характеристику "на Белякову М.Г.", в которой она прямо и открыто названа святой без всяких кавычек и иронии. «Данная гр. является вредным элементом в деревне, она своей святостью сильно влияет на темную массу… Ввиду этого по с/с задерживается ход коллективизации».

После отправки заключенных в Рязань была послана машина и за блаженной Матроной. Подъехали к ее дому днем, не таясь. Вошли. Тут их охватил страх, подойти боялись. По долгу службы подошел председатель сельсовета и, преодолевая страх, поднял Матренушку с ее дощатой постели. Матрона закричала тоненьким голоском. Народ оцепенел. Председатель стал выносить. В дверях сказал: «Ой, какая легкая!» Матрона ответила: «И твои детки такими легкими будут».

Несколько лет назад протоиерей Троицкого храма поселка Гусь-Железный отец Серафим хоронил одного из сыновей тогдашнего председателя. Он был очень маленького роста. Все дети председателя перестали расти после ареста блаженной Матроны.

Машина дважды ломалась по дороге в Касимов. Кто-то держал на руках блаженную Матрону, пока машину ремонтировали. Из Касимова ее быстро увезли в Рязань и затем в Москву.

Председатель, "изымавший" блаженную Матрону, несколько лет спустя очень тяжело умирал. Дело было летом. Дом стоял с открытыми окнами из-за жары. Он кричал так громко от боли, что слышало полдеревни. В народе говорили: «Это тебе не Матрешеньку поднимать!» Но он позвал священника и искренне и горячо каялся в своих грехах, умер в мире с Церковью.

Про московский период жизни блаженной Матроны имеются скудные сведения. В Москве она прожила почти год. Предположительно, она была заключена в Бутырскую тюрьму. Но пробыла она там недолго, потому что сделалась объектом почитания почти всех заключенных, которые начали петь акафисты и молиться. Ее должны были куда-то деть. Убить боялись, а отправить в лагерь не позволял пример тюремного молитвенного подъема заключенных.

По другим данным, безнадежно болевшая мать следователя, ведущего дело блаженной Матроны, получила исцеление от Матроны, и следователь сумел освободить ее как больную и умирающую. Он поместил ее в дом престарелых и увечных больных.

Документально засвидетельствовано, что блаженная Матрона умерла от сердечной недостаточности 16/29 июля 1936 года в Доме хроников имени Радищева в Москве, недалеко от храма Рождества Пресвятой Богородицы во Владыкине. Так как рядом с Домом хроников было большое Владыкинское кладбище, частично сохранившееся до нашего времени, то можно сделать предположение, что блаженная Матрона была похоронена здесь же на местном старом кладбище.

По благословению Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Алексия, прославление святой блаженной Матроны Анемнясевской было совершено в городе Касимове Рязанской епархии в четверг Фоминой недели 9/22 апреля 1999 года архиепископом Рязанским и Касимовским Симоном с собором духовенства Рязанской епархии. Блаженная Матрона Анемнясевская сначала была прославлена как местночтимая святая Рязанской епархии, а на Юбилейном Архиерейском Соборе она была канонизирована в лике новомучеников и исповедников Российских для общецерковного почитания. Подвиг ее святости сочетает в себе как пример необычайного терпения, поста и молитвы, так и образ исповедничества.

По материалам сайта ПРАВОСЛАВИЕ. RU.

Страница исповедницы в Базе данных ПСТГУ: блаж. Матрона (Белякова).

Преподобномученика Ардалиона

(Пономарев Александр Ипполитович, +29.07.1938)

Архимандрит Ардалион, в миру Александр Ипполитович Пономарев, родился 22 июля 1877 года в селе Романове Верхотурского уезда, в семье священника.

С детства Александр отличался большими способностями к наукам и много читал, в течение своей жизни сумел изучить три языка: французский, греческий и латинский. В июне 1899 года он окончил курс Пермской Духовной семинарии по первому разряду со званием студента семинарии. Во время обучения в семинарии Александр Ипполитович вступил в брак, жену его звали Надежда Леонидовна. В их дружной семье было четверо детей: Нина, Мария, Алексей и Григорий.

В сентябре 1899 года Александра рукоположили в сан священника, и указом Екатеринбургской Духовной консистории он был определен к Николаевской церкви Быньговского завода Екатеринбургского уезда. Одновременно молодой священник стал законоучителем в земском начальном училище.

В Быньговском заводе отец Александр прослужил недолго, уже в 1900 году он был переведен в Сретенскую церковь Пышминского завода. Здесь он также преподавал Закон Божий: занимал должности законоучителя министерского народного училища и сарапульского земского училища, заведующего и законоучителя местной церковно-приходской школы. За ревностное служение отец Александр в 1903 году был награжден набедренником. Его способности к преподаванию были замечены священноначалием, и в 1905 году батюшку пригласили в Екатеринбург преподавать Закон Божий в Екатеринбургском Духовном училище.

В Екатеринбурге произошла встреча семьи Пономаревых с известным всей России и всеми чтимым настоятелем Кронштадтского Андреевского собора отцом Иоанном Сергиевым. Эта памятное знакомство состоялось во время приезда Всероссийского пастыря на Урал в 1905 году.

По воспоминаниям очевидцев, отец Иоанн Кронштадтский прибыл в Екатеринбург из Перми 22 июня в половине седьмого утра. Его встречал Екатеринбургский епископ Владимир (Соколовский-Автономов), священнослужители городских церквей, знатные граждане и именитые купцы. Отец Иоанн пробыл в Екатеринбурге три дня. Несмотря на возраст (тогда ему было семьдесят шесть лет), он каждый день совершал утреню и Литургию в одном из городских храмов (где ему сослужили многие священнослужители, в том числе и отец Александр Пономарев), потом служил молебны по домам. В любую погоду отца Иоанна Кронштадтского всюду сопровождали толпы народа. Храмы, в которых он совершал богослужения, всегда были переполнены богомольцами, они стояли даже на подоконниках. Тысячи людей окружали церкви в эти дни. Для поддержания порядка туда были направлены, помимо полицейских чинов, взводы солдат и казаков. Несмотря на все предпринимаемые меры, при появлении отца Иоанна приходилось сдерживать толпы людей, из уст которых, при виде дорогого батюшки, буквально стоном вырывались возгласы: «Благословите!», «Прикоснитесь!», «Наложите руку!». Многие горожане приводили и приносили к отцу Иоанну больных — за короткое время пребывания Всероссийского пастыря в Екатеринбурге перед ним прошла целая волна человеческого горя и страданий. И для каждого несчастного батюшка находил два-три слова утешения и ободрения.

Отец Александр Пономарев был одним из тех, кому посчастливилось принимать отца Иоанна Кронштадтского у себя дома. Отец Иоанн благословил всех членов семьи, и это благословение они помнили всю жизнь.

8 декабря 1908 года за усердное преподавание Закона Божьего отцу Александру была выражена благодарность Екатеринбургского училищного совета. В 1910 году священника назначили заведующим Екатеринбургской епархиальной школой псаломщиков. В эту школу можно было поступать с четырнадцати лет; в ней юноши готовились стать церковнослужителями. Заведующему школой необходимо было иметь как педагогический, так и духовный опыт. За прилежное служение на этом поприще в 1911 году отца Александра наградили фиолетовой скуфьей.

В 1912 году последовало новое назначение. Отцу Александру предложили занять должность уездного миссионера в городе Шадринске. Батюшка принял предложение и одновременно стал членом Шадринского отделения Екатеринбургского епархиального ученого совета.

Должность уездного миссионера была введена 2 марта 1911 года указом Святейшего Синода. Назначенный на нее священнослужитель должен был руководить всей миссионерской деятельностью уезда, важнейшим направлением в которой являлась работа с раскольниками и сектантами. Должность уездного миссионера требовала от священника большого пастырского опыта и ответственности. Екатеринбургская епархия имела сложный религиозный состав: кроме православных здесь жили старообрядцы, мусульмане и представители различных сект. Отец Александр вполне соответствовал требованиям, предъявлявшимся к миссионерам. Больше всего усилий пришлось приложить ему для противодействия распространению старообрядчества. Раскольники в эти годы вели активную деятельность, их позиции особенно укрепились благодаря Высочайшему указу «Об укреплении начал веротерпимости», вышедшему 17 апреля 1905 года и охарактеризованному православными миссионерами как «похоронный перезвон для господствующей Церкви».

Отец Александр проводил много времени в разъездах, организовывал публичные собеседования и диспуты, на которые приглашались все желающие: старообрядцы, сектанты и православные. За ревностные труды в должности Шадринского уездного миссионера отец Александр был награжден в 1914 году благословением Святейшего Синода с выдачей грамоты. В 1915 году его назначили законоучителем Шадринской учительской семинарии. Сохранилась характеристика, данная отцу Александру директором семинарии. В ней сказано: «Священник Пономарев относится к своим обязанностям усердно, и вел дело в минувшем учебном году успешно. Им не было пропущено ни одного урока, он ежедневно являлся на молитву перед уроками и часто сам читал дневное Евангелие. После молитвы разъяснял учащимся смысл прочитанного и указывал, как применить истину Евангелия к жизни. Беседы эти были непродолжительны, но содержательны. …Вообще, семинария нашла в священнике Пономареве лицо, способное успешно вести дело преподавания Закона Божьего и благотворно влиять на учащихся. Не занимая никакой другой должности, он всю энергию свою отдает на дело служения учебному заведению».

В 1917-м году отец Александр был назначен директором Шадринской учительской семинарии. Конечно, столь ответственная должность требовала от него многих забот и трудов.

Революция застала отца Александра в Шадринске, но вскоре, в 1918 году, он переехал в Ревдинский завод. Здесь он стал настоятелем Михаило-Архангельской церкви. Этот переезд, возможно, сохранил батюшке жизнь: гражданская война в Шадринском районе сопровождалась особыми зверствами по отношению к священнослужителям. Убивали в первую очередь ревностных и хорошо образованных пастырей. Особенно много убитых оказалось в приходах, расположенных по линии Шадринск — Богданович.

В 1920 году отец Александр по распоряжению Епархиального управления был переведен в Екатеринбург и назначен настоятелем Александро-Невской церкви. В городе ее все называли Лузинской, потому что она была построена на средства купца П. В. Лузина. В этом же году батюшку наградили камилавкой. В 1922 году к отцу Александру обратились прихожане Успенской церкви при ВерхИсетском заводе (ВИЗ), расположенном в Екатеринбурге, с просьбой занять должность настоятеля их храма. При этом приходской совет пообещал батюшке выделить ему квартиру и снабжать дровами. На эту должность он и был перемещен епархиальным начальством. Одновременно он выполнял обязанности председателя экзаменационной комиссии для лиц, ищущих звания священника и диакона. Служение свое батюшка проходил с усердием и духовной мудростью, что не могло остаться незамеченным священноначалием: в 1923 году отец Александр был возведен в сан протоиерея.

Кроме многих забот, связанных с возложенными на отца Александра обязанностями, возникали и другие трудности. Перед отцом Александром встала проблема обучения младших детей. Не желая, чтобы они учились в советской школе, батюшка составил для них программу домашнего обучения, куда входили общеобразовательные и вероучительные предметы, только на уроки по математике, химии и физике дети ходили к частному преподавателю.

О том, что дети отца Александра получили прекрасное воспитание, можно судить по судьбе его младшего сына Григория. Григорий родился в 1914 году и с детства отличался благочестием, необычным для детей своего возраста. Он рос послушным родителям, любознательным и трудолюбивым. Особенно была заметна для окружающих рано проявившаяся у него любовь к храму — уже с четырех лет Григорий охотно помогал отцу в церкви. С юности под руководством отца Григорий стал глубоко и серьезно изучать полный курс предметов Духовной семинарии и по-прежнему много времени проводил в храме. С четырнадцати лет он уже служил псаломщиком, пел в хоре и хотел, несмотря на репрессии против духовенства, стать священником или монахом. Григорий много читал, особенно творения святых отцов Церкви: святителей Василия Великого, Григория Богослова, Феофана Затворника, праведного Иоанна Кронштадтского. Отец Александр был настоящим духовным наставником Григория, сумевшим привить ему любовь к молитве и крепкую веру в Бога. Впоследствии Григорий прошел лагерь и ссылку, стал священником, служил в Курганской епархии, где нес высокий подвиг старчества. Об отце Григории Пономареве в настоящее время написано несколько книг, опубликованы его произведения: «Духовный дневник», «Сто вопросов и сто ответов на запросы христианской души», «Цветник духовный» и другие. Все они основаны на святоотеческих творениях и дают ясные ответы на многочисленные вопросы, волнующие христианина в условиях современной жизни.

Самому отцу Александру также пришлось многое пережить в страшные для Церкви годы, и он неизменно сохранял мужество и стойкость настоящего пастыря. Благодаря его деятельности в 20-е годы, когда Церковь была раздираема расколами, Успенский храм, где он служил, остался тихоновским. В 1927 году сторонники архиепископа Григория (Яцковского) подали городским властям ходатайство о передаче им Успенского собора, но добиться своего григорьевцам не удалось.

Тридцатые годы стали для отца Александра временем испытаний и скорбей. Уже в 1929 году в ОГПУ по Уралу стал рассматриваться вопрос о закрытии храмов в поселке ВИЗа. В селении находилось пять храмов, из которых четыре были староцерковническими и один — Никольский — обновленческим. Обновленческая церковь, по характеристике представителей политуправления, являлась «наиболее политически обезвреженной, активной религиозной работы не вела, поэтому ставить ставку на ее закрытие из существующих пяти церквей было нецелесообразно». Власти решили закрыть Успенский собор, посчитав, что он может быть использован для культмассовых мероприятий, так как находится рядом с заводом. Кроме того, в письме заместителя ПП ОГПУ по Уралу сообщалось: «Успенский собор является пунктом группирования чуждых антисоветских элементов, которые оказывают религиозное и политическое влияние на рабочих. Из этой церкви идет руководство религиозной работой даже за пределы Свердловского округа». Храм на ВИЗе, несмотря на сопротивление верующих, закрыли.

После закрытия храма в 1932 году отец Александр переехал с матушкой и младшим сыном Григорием в город Невьянск, где служил в Вознесенской кладбищенской церкви, единственной не закрытой властями. Семья испытывала материальные трудности, кроме того, стала болеть матушка. Сколько могла, она старалась скрывать свою болезненность от близких, чтобы не отягощать их, но в Невьянске слегла окончательно. Отец Александр и сын Григорий молились о ее здравии, но внутренне готовились проститься с матушкой… Перед кончиной она исповедалась, причастилась, благословила младшего сына Григория и заочно всех старших детей, которые жили уже самостоятельно. Душа ее мирно отошла ко Господу. Похоронили матушку Надежду за алтарем Вознесенской церкви.

После смерти жены в 1933 году протоиерей Александр Пономарев принял монашеский постриг с именем Ардалион. Еще строже стала теперь его жизнь. Однако посвящать все время молитве отцу Ардалиону не удавалось: на него возлагались все более высокие и ответственные должности, которые требовали многих трудов, духовной рассудительности, а в те годы — и необычайного мужества.

Некоторое время после пострига отец Ардалион служил благочинным Невьянского церковного округа. Батюшка пользовался большим авторитетом среди священников и прихожан, священнослужители часто обращались к нему за советом, и он всегда помогал найти решение проблемы. Так, осенью 1934 года к отцу Ардалиону обратился за помощью иеромонах Верхотурского монастыря отец Иоиль (Вяткин). Он получил назначение служить в церкви села Сербишино Режевского сельсовета Нижне-Тагильского района, и ему нужен был псаломщик. Отец Ардалион посоветовал отцу Иоилю не искать псаломщика: при церкви жили монахини из закрытого Сербишинского женского монастыря, которые могли бы помогать в совершении богослужений. Когда отец Иоиль приехал в Сербишино, он обнаружил, что при церкви действительно нелегально существует женская обитель. Сербишинский монастырь закрывали два раза: в 1924 и 1927 году. Но сестры из села не уехали, купили два дома и продолжали жить монашеской общиной, сохраняя даже общую трапезу. Они во всем старались придерживаться монашеского устава: утром и вечером совершали молитвенное правило, посещали богослужения, соблюдали посты, не предпринимали ничего без благословения настоятельницы. Отец Ардалион как благочинный духовно окормлял и поддерживал сестер, по возможности помогал им. Его совет оказался полезным для отца Иоиля.

В 1934 году митрополит Московский и Коломенский Сергий (Страгородский) наградил иеромонаха Ардалиона саном игумена — «за усердное служение Церкви Божией». Возведен в сан он был 19 декабря 1934 года в кафедральном соборе Свердловска архиепископом Макарием (Звездовым)[45]. В конце этого же года игумен Ардалион стал настоятелем миасской Свято-Троицкой церкви Челябинской епархии, однако вскоре Свято-Троицкий храм закрыли. Отец Ардалион возвратился к сыну в Невьянск, но на покое ему долго пробыть не удалось.

В феврале 1936 года по приглашению приходского совета Вознесенской церкви поселка Каслинский завод Челябинской области архимандрит Ардалион стал настоятелем этой церкви. Одновременно приходской совет собирался ходатайствовать перед митрополитом Сергием (Страгородским) о возведении отца Ардалиона в сан епископа для управления Челябинской епархией. Дело в том, что в конце 1923 года была образована административная Уральская область, объединившая Пермскую, Екатеринбургскую, Челябинскую и Тюменскую губернии. В соответствии с этим были изменены и епархиальные границы. Епархиальный архиерей, кафедра которого находилась в Свердловске, имел права областного архиерея Уральской церковной области. Но в 1934 году в СССР была проведена очередная административная реформа. Уральская область была разделена на три: Свердловскую, Челябинскую и Обь-Иртышскую — при этом опять произошло перераспределение границ уральских епархий. На основании указа митрополита Сергия от 28 марта 1934 года девяносто пять приходов из десяти благочиннических округов были переданы из Свердловской епархии в Челябинскую. Среди них — каменские, камышловские, талицкие, шадринские и верхнеуфалейские приходы. В Верхнеуфалейский округ и был приглашен служить отец Ардалион. В Челябинскую епархию новый епископ после ареста предыдущих назначен еще не был, и она до 1935 года подчинялась Свердловскому архиепископу Макарию (Звездову), который с марта этого же года не управлял епархией по болезни, а затем был арестован. Тогда Челябинская епархия перешла в подчинение к Омскому епископу Антонию (Миловидову), который в 1936 году тоже был арестован.

В этом административном хаосе в декабре 1935 года решено было просить митрополита Сергия о назначении в Челябинск своего епископа. Благочинный верхнеуфалейских приходов отец Александр Можаев говорил: «Учитывая то обстоятельство, что Церковь без епископа быть не может, а мы в течение продолжительного времени сиротствуем и остаемся как овцы без пастыря, будем просить митрополита Сергия о назначении в Челябинскую область епископа». Местом пребывания епископа должен был стать поселок Каслинский завод, «где есть храм великолепный, который содержится в чистоте и порядке» и крепкая община. Отец Александр Можаев ездил в Москву к митрополиту Сергию, но тот отказался послать епископа, так как раньше он присылал уже нескольких, а гражданские власти их не регистрировали. Поэтому митрополит Сергий посоветовал найти кандидата на Челябинскую кафедру среди священнослужителей самой епархии. В феврале 1936 года благочинный побывал в Епархиальном управлении Свердловска, где ему посоветовали рассмотреть кандидатуру игумена Ардалиона (Пономарева) из города Невьянска. Для переговоров с отцом Ардалионом приходской совет Вознесенского храма выезжал в Невьянск.

23 февраля 1936 года отец Ардалион прибыл в Каслинский завод. На совещании в церковной сторожке он согласился стать епископом, если Богу будет угодно. Так как власти не регистрировали Челябинского епископа, было предложено поступить таким образом: вначале зарегистрировать отца Ардалиона как настоятеля прихода, а потом, когда его в качестве награждения хиротонисают во епископа, остаться ему в епархии и добиваться регистрации. Все присутствующие согласились с этим планом — такая практика применялась в Патриархии как вынужденная мера. Обязательная регистрация священнослужителей была, по сути, одним из способов скрытой борьбы советской власти с Церковью. Без нее не могли совершать богослужения ни священник, ни епископ, а также не могло существовать ни одно религиозное объединение. Более того, по постановлению ВЦИК от 8 апреля 1929 года «О религиозных объединениях», местные органы власти могли по собственному усмотрению не регистрировать священнослужителей и, конечно, часто пользовались этим правом.

Для утверждения в должности настоятеля отец Ардалион ездил в конце февраля 1936 года в Москву к митрополиту Сергию, которому и сообщил, что прихожане и клир Челябинской епархии желают иметь своего епископа. Митрополит согласился с тем, что в епархии должно быть самостоятельное управление для быстрого решения насущных проблем, и одобрил намерения прихожан. Игумен Ардалион был возведен в сан архимандрита.

Приходской совет и прихожане Вознесенского храма с радостью встретили нового настоятеля. Вознесенская община имела уже некоторый опыт сопротивления действиям властей. В марте 1930 года, например, прихожане не дали закрыть храм — организовали в Каслях демонстрацию. Как охарактеризовали ее позднее в сводке ОГПУ, это была «демонстрация верующих лишенцев и разного рода антисоветского элемента, с требованием и выкриками: „Не закрывать церквей, не снимать колоколов!“». Партийные организации, по документальным свидетельствам, были «в панике и требовали ареста верующих участников демонстрации, а также священнослужителей», но Вознесенский храм тем не менее закрыт не был.

Новому настоятелю, отцу Ардалиону, прихожане высказали свои тревоги по поводу того, что храм могли перевести в обновленчество. Их опасения имели основание: по их словам, благочинный уже несколько раз пытался перевести церковь в обновленческий раскол. А в одном из соседних приходов, в Верхне–Уфалейском заводе, за несколько лет до этого был крупный конфликт: местный священник Иоанн Блиновский, перейдя в обновленчество, договорился с властями о том, чтобы тихоновскую церковь Верхне– Уфалейского завода передали обновленцам. После чего администрация города, обвинив тихоновцев в нарушении договора, закрыла храм и передала его обновленцам. В тот день вечером у церкви собралось сто пятьдесят прихожан, которые с криком «Долой пьяниц-обновленцев!» ворвались в храм, вытолкали священника Блиновского из церкви, а потом долго не расходились и решили обратиться к властям с требованием, чтобы им оставили церковь, поскольку обновленчества они не признают. Некоторые даже предлагали пойти в районный исполнительный комитет и отстаивать церковь, говоря, что всех всё равно не расстреляют.

Естественно, что настроения в храмах этого района были тревожными. Отец Ардалион успокоил своих прихожан, сказав, что он противник обновленчества и как настоятель перевести храм в обновленчество не позволит. И действительно, приход остался тихоновским. С приездом отца Ардалиона в Каслинском заводе началось оживление религиозной жизни. Один из священников Вознесенской церкви позднее на допросах рассказывал, что настоятель призывал всех быть активнее в проповеди Слова Божия, защищать вероучение Православной Церкви. Вот его слова из допроса: «Отец Ардалион вливал в нас дух бодрости, бичевал за пассивность служителей культа, где закрывают церкви, требовал усиленно отстаивать религию».

5 декабря 1936 года на VIII чрезвычайном Всесоюзном съезде Советов была принята новая советская Конституция, и священнослужители стали надеяться на ослабление репрессий. В отличие от прежних, в этой Конституции впервые провозглашалось равноправие всех граждан, в том числе и «служителей культа». В статье 124 было сказано, что «в целях обеспечения за гражданами свободы совести Церковь в СССР отделена от государства и школа — от Церкви. Свобода отправления религиозных культов и свобода антирелигиозной пропаганды признается за всеми гражданами». Когда отец Ардалион ознакомился с текстом Конституции, то, по словам очевидцев, сказал: «Эта новая Конституция ни нам, духовенству, ни религии ничего не дала. Предоставление гражданских прав будет только на бумаге. Сталин говорит одно, а делает другое: провозглашают отделение Церкви от государства, но реально проводят политику по уничтожению Церкви». Узнав об очередных арестах священников, отец Ардалион заметил: «Вот вам и хваленая Сталинская конституция: вместо прав гражданства нас сажают в тюрьму. Но нам духом падать не надо…». Впоследствии на допросах отцу Ардалиону предъявили обвинение в дискредитации перед широкими массами новой Сталинской конституции.

В среде верующих обсуждался еще один вопрос, касающийся жизни в атеистическом государстве, — результаты переписи населения, ставшие известными к 1937 году. По итогам переписи выяснилось, что две трети сельского и одна треть городского населения считают себя верующими. Сельские жители составляли тогда три четверти всего населения страны, и, таким образом, верующими называли себя больше половины «советских граждан». Отец Ардалион вновь правильно оценил ситуацию: он считал, что итоги переписи станут поводом для усиления гонений против Церкви. И действительно, начались массовые аресты священников, закрытие храмов, расстрелы. Следственные дела штамповались быстро: свидетели подбирались случайные, иногда они даже не знали обвинений. Впрочем, обвинения составлялись как будто по трафарету и приговоры были одинаковые: концлагерь, расстрел, иногда — ссылка.

В конце декабря 1936 года аресты духовенства начались в Каслинском районе. Были арестованы благочинный, отец Александр Можаев, и священник каслинской Вознесенской церкви отец Димитрий Соболев. В церковной сторожке собрался совет из двадцати человек, чтобы обсудить ситуацию. Архидиакон Вениамин (Зыков) сказал: «Сошел же враг на землю с великой яростью. Весь мир (народ) во зле на слуг антихриста. Гонения на христиан и на духовенство надо претерпеть. Скоро придет то время, когда религия восторжествует». Отец Вениамин предложил отцу Ардалиону уехать из города, пообещав сообщать ему о происходящих событиях.

22 декабря 1936 года отец Ардалион уехал в Невьянск к сыну Григорию, который служил псаломщиком в невьянской церкви. За два месяца до этого Григорий женился на дочери протоиерея Сергия Увицкого — Нине, которая пела на клиросе в Вознесенской церкви. Две семьи, Пономаревы и Увицкие, дружившие много лет, теперь породнились. Господь благословил семейный союз Григория и Нины: до конца своей жизни они сохранили любовь к Богу и друг к другу и умерли в один день. О свадьбе у всех остались теплые воспоминания. О них написала, со слов родных, внучка отца Ардалиона Ольга: «Свадьба была светлой и радостной. Съехались немногие родные, было много улыбок и теплых поздравлений. А какой это был замечательный день! Переливаясь всеми цветами золота, бронзы и пурпура, деревья при ветре осыпали молодых дождем из листьев. Небо, какое бывает только осенью, в редкие солнечные дни октября, глубокое и голубое, почти синее, подчеркивало красоту этого блистающего дня, одного из последних перед наступлением ненастья. Один день, который как будто завершал лето, отдал им всю накопленную красоту: „Возьмите! Пусть это навеки останется в вашей памяти как дар!“». Молодые супруги Пономаревы поселились в маленьком домике, в котором еще недавно жил Григорий Александрович вместе с отцом Ардалионом. Но радость была недолгой. Вскоре арестовали архимандрита Ардалиона, а через год репрессировали и самого отца Григория (к тому времени он был рукоположен в сан диакона). Его жена осталась одна с новорожденной дочкой Ольгой почти без средств к существованию.

Арестовали отца Ардалиона при следующих обстоятельствах. Повидавшись с сыном и невесткой, отец Ардалион хотел возвратиться в приход после Рождества: была его череда служения. 25 декабря 1936 года батюшка поехал в Верхний Уфалей для того, чтобы подать в финансовый отдел декларацию о доходах. Здесь от псаломщика Антония Шмакова он узнал об арестах священников благочиния отца Валерия Горных и отца Григория Исакова. В Каслинский завод отец Ардалион не поехал, а вернулся в Невьянск с намерением обдумать сложившуюся ситуацию. Он подготовился к возможному аресту, частично уничтожив, частично спрятав документы, переписку и книги. При обыске никаких вещественных доказательств «антисоветской» деятельности у отца Ардалиона, кроме нескольких фотографий родных, обнаружить не смогли.

4 января 1937 года батюшку арестовали в Невьянске, а на следующий день доставили в Каслинский завод. Еще в декабре 1936 года Уфалейским районным отделом НКВД было заведено следственное дело о контрреволюционной организации среди тихоновского духовенства и церковнослужителей, проживающих в Верхнеуфалейском районе Челябинской области. По делу было арестовано десять человек.

5 января 1937 года состоялся первый допрос отца Ардалиона, на котором следователь заявил ему: «Следствие располагает точными данными о том, что вы являетесь участником контрреволюционной организации и вели контрреволюционную работу против советского государства. Предлагается давать откровенные показания и выдать всех участников организации». Отец Ардалион на это ответил: «Участником контрреволюционной организации я не являлся и о существовании таковой не знал».

На последующих допросах батюшке предъявляли показания других священнослужителей, которые уже признали вымышленные обвинения и дали показания против него. Следователь «категорически настаивал» дать откровенные показания, отец Ардалион вновь отвергал обвинения: «Я еще раз подтверждаю, что никаких контрреволюционных рассуждений я не вел».

Отрицал свою вину отец Ардалион и на очных ставках. Так, на очной ставке с отцом В. 10 января 1937 года отца В. спросили: «Какие антисоветские разговоры вам известны со стороны Пономарева?». Он ответил: «Мне известно, что Пономарев… …Говорил: „Начались аресты священнослужителей, храмы закрывают. Говорят об отделении Церкви от государства, а на деле проводят другое. Конституция нам ничего не дает, они постараются нас арестовать, а потом лишить права гражданства по суду“». — «Признаете ли вы показания отца В. правильными? Следствие настаивает на даче правдивых показаний». «Показания правильными не признаю», — ответил отец Ардалион.

На следующий день, 11 января, состоялась очная ставка с другим свидетелем, который показал, что отец Ардалион «вел антисоветские разговоры: осуждал Конституцию, рассказывал о гонениях на духовенство, выражал сочувствие к Гитлеру». «Показания свидетеля… считаю неправильными», — вновь ответил батюшка. 14 января 1937 года состоялась очная ставка со священником, показания которого не намного отличались от прочих. «Признаете ли вы показания обвиняемого… правильными?» — «Нет, не признаю».

Очные ставки продолжились через месяц, в феврале, но ответы были те же. На очной ставке со свидетелем 27 февраля 1937 года следователь продолжал настаивать: «Вам делается уже четвертый раз очная ставка по конкретным фактам вашей контрреволюционной деятельности. Следствие предлагает прекратить заниматься запирательством и давать искренние показания…». Отец Ардалион на обвинения ответил: «Показания свидетеля… считаю ложными». Отец Ардалион был единственным из десяти обвиняемых, который «упорно» не признавал своей «вины» ни на допросах, ни на очных ставках.

Из документов архивно-следственного дела можно узнать о том, как проходило служение отца Ардалиона. Священник Г. на вопрос следователя: «Что вам известно из контрреволюционной деятельности Пономарева?» — ответил: «Приезд Пономарева в Касли носил одну цель — это добиться установления епархиального управления в Челябинской области и стремиться укреплять дух верующих. Он довольно реакционно-настроенный и убежденный последователь Патриарха Тихона. Когда Пономарев возвратился из Москвы от митрополита Сергия, то заявил: „Надо усиленно отстаивать религию, привлекать больше верующих. В Москве народ очень молится и даже ходит молодежь. Надо иметь в виду, что храмы закрываются только там, где спит народ, где духовенство пассивно. Аресты священников и закрытие церквей нас страшить не должны. Недалеко то время, когда религия восторжествует“».

Вскоре арестованных перевели в челябинскую тюрьму, условия содержания в которой были ужасающими. Временами в тюрьме находилось до восьми тысяч человек, камеры были переполнены, в 13местную камеру помещали сто пятьдесят заключенных, а в 30-местную — триста восемьдесят. Люди задыхались, не имели возможности не только лечь, но и сесть. Сами работники НКВД рассказывали позднее о том, как они издевались в челябинской тюрьме над узниками. «В комнату заводили одновременно по 90 человек, делили их по 30 человек и ставили на колени по ту и другую сторону. В таком положении держали по 5–7 суток, не давая им вставать, добиваясь признания. Если арестованный не признавался на стойке, то брали его за ноги и ставили вниз головой, держали, пока не признается. Мы брали двух человек из камеры, и они держали арестованного вниз головой. Брали за голову арестованных и гнули. Так добивались от них признания». Через такие пытки, скорее всего, пришлось пройти и 60-летнему архимандриту Ардалиону, но все же он не дал признательных показаний.

22 марта 1937 года было составлено обвинительное заключение. К этому времени мифическая «контрреволюционная организация» уже «охватила» двадцать районов Челябинской области и многие районы других областей Урала, где якобы существовали филиалы этой организации. Число участников с десяти человек увеличилось до ста двадцати четырех. Организация получила громкое название — «ОЖБСБ» — «Организация жестокой борьбы с большевиками». Ее главой был объявлен епископ Антоний (Миловидов) с так называемым духовным советом, на местах якобы действовали «боевые повстанческие штабы» и уполномоченные. В Верхнеуфалейском районе руководителями организации записали благочинного, отца А. М., и архимандрита Ардалиона. Обвинения против него основывались исключительно на показаниях обвиняемых и свидетелей и сводились, в основном, к пересказу его слов. В обвинительном заключении указывалось: «Участник контрреволюционной организации Пономарев в кругу духовенства и церковников Каслинской церкви высказывал необходимость усиления активной борьбы с советской властью, прибегал к клевете на советскую власть, доказывая, что Конституция направлена на уничтожение религии и на усиление гонений духовенства. …В ноябре 1936 года Пономарев… восхвалял фашистский строй… восхищался контрреволюционной деятельностью троцкистской банды, доказывал, что в стране существует голод, крестьянство сидит без хлеба. Пономарев… доказывал, что 124-я статья Конституции написана только для заграницы, чтобы пыль пустить в глаза, доказать о несуществующей свободе для религиозных культов». Далее в обвинительном заключении сказано, что отец Ардалион «виновным себя не признал, но достаточно изобличен показаниями свидетелей и обвиняемых».

Следствие длилось полгода. 13 июня 1937 года священнику был объявлен приговор — пять лет ИТЛ.

В 1939 году следователи, которые сфабриковали это дело, сами были арестованы. Двоих из них обвинили в преступных методах ведения следствия и приговорили в 1941 году к высшей мере наказания — расстрелу. Из их показаний выяснилось, что один из них «провокационным путем искусственно создал контрреволюционную повстанческую организацию в количестве ста двадцати четырех человек из церковников и духовенства под названием ОЖБСБ». Вместе они продумали структуру организации, составили план восстания и захвата Челябинска, сочинили контрреволюционную листовку, которая вместе с шашкой и четырьмя револьверами была подброшена обвиняемым. Один из сотрудников НКВД во время следствия находился среди арестованных, которых провоцировал на то, чтобы они давали вымышленные показания, признавали свою вину. Следователи признались, что вели следствие «извращенными методами». В результате их действий из ста двадцати четырех человек, арестованных по этому делу, девяносто восемь были приговорены к расстрелу, а остальные — к лишению свободы на длительные сроки.

В 1959 году это дело снова пересматривалось по заявлению матушки священника Димитрия Соболева и все обвиняемые были признаны невиновными, приговор отменен. Однако мало кто из невинно осужденных дожил до этого времени…

После вынесения приговора и окончания следствия отец Ардалион сначала попал в пересыльный лагерь города Котласа Архангельской области, пользовавшийся среди заключенных дурной славой. В Котласе были построены временные бараки шалашного типа, в которых люди ожидали этапирования в другие лагеря. Но на пересылку в Котлас поступало очень много заключенных, поэтому на его территории организовали еще около десяти лагерных пунктов и пересылок. В лагерном пункте, где находился отец Ардалион, было построено около двухсот бараков, вмещавших от ста восьмидесяти до двухсот пятидесяти человек каждый.

Бараки строились из жердей, стропила опускались до самой земли, сверху барак крыли лапником, засыпали песком, летом накладывали куски дерна. Получался земляной шалаш длиной в 15, шириной в 6 метров. В этих «шалашах» по углам стояли четыре печки (иногда две), которые не могли прогреть помещение, поэтому температура редко поднималась выше четырех градусов. В каждом бараке было по два окна. Под двух- и трехъярусными нарами лежал снег. В апреле снег таял и пол покрывался водой, поэтому по периметру и посередине барака выкапывали неглубокие канавы, кое-где набрасывали доски. Сверху постоянно сыпался песок через хвойные ветки. От грязи, огромного скопления людей, отсутствия элементарной гигиены быстро распространялись инфекционные заболевания. Умирало так много людей, что их не успевали хоронить. Иногда хоронили в отдельные могилы, завернув во что-нибудь, а чаще заключенным поручали за пайку хлеба оттаскивать трупы от лагеря и сбрасывать в яму. Яму не закапывали, пока она не наполнялась доверху. Ужасающую картину содержания заключенных выявила комиссия во время проверки: «Состояние бараков таково, что в условиях здешнего климата они не только не могут удовлетворить элементарным требованиям человеческого жилья, они даже не соответствовали бы как помещение для скота».

В этих бараках заключенные находились порой по несколько месяцев, до полугода. Здесь, в столь суровых условиях, некоторое время содержался и отец Ардалион.

Из Котласа его отправили в Ухтинско-Печорский лагерь. Заключенные в этом лагере занимались разведкой и добычей нефти, газа, радия, угля и асфальтитов, лесозаготовками и другими тяжелыми работами. Положение заключенных осложнялось еще и тем, что начальником лагеря был очень жестокий человек — Я. М. Иоссем-Мороз, который за превышение власти в 1929 году даже был судим, приговорен к семи годам лишения свободы и исключен из ВКП(б). Потом, правда, его восстановили в должности и в партии. Летом 1937 года отца Ардалиона перевели в Воркутинский исправительно-трудовой лагерь, куда он прибыл 27 августа. Проведя в невыносимых лагерных условиях одиннадцать месяцев, 29 июля 1938 года отец Ардалион умер от истощения в стационаре лагерного пункта «Адак». Похоронен он был на гражданском кладбище «Адак» в отдельной могиле. К правой ноге ему привязали табличку с указанием фамилии, имени, отчества и даты смерти, на могиле поставили столбик с такой же надписью.

Исповедничество отца Ардалиона — это плод духовного пути, по которому он следовал в течение всей своей жизни. Любовь к Богу и ближним, молитва, ревность к богоугождению, деятельное исполнение Евангельских заповедей всегда были главным для него, мученичество же явилось лишь венцом его святой жизни.

По материалам Официального Сайта Екатеринбургской Епархии.

Страница в Базе данных ПСТГУ.