на главную
ПСТГУ
 
Регистрация
Забыли пароль?

Сведения об образовательной организации Во исполнение постановления Правительства РФ № 582 от 10 июля 2013 года, Приказа Федеральной службы по надзору в сфере образования и науки от 29 мая 2014 г. № 785

Пострадавшие за Христа
15 сентября (2 сентября ст.ст.)

Священномучеников Варсонофия (Лебедева), епископа Кирилловского, и с ним пресвитера Иоанна (Иванова), преподобномученицы Серафимы (Сулимовой) игумении Ферапонтова Монастыря, и мучеников Анатолия (Барашкова), Николая (Бурлакова), Михаила (Трубникова) и Филиппа (Марышева)

(Лебедев Василий Павлович, Иванов Иван Федорович, Сулимова Елизавета Николаевна, Барашков Анатолий Андреевич, Бурлаков Николай Игнатьевич, Трубников Михаил Доримедонтович, Марышев Филипп Кириллович, +15.09.1918)

Священномученик Варсонофий (в миру Василий Павлович Лебедев) родился в 1871 году в селе Старухино Беланинской волости Боровичского уезда Новгородской губернии в семье псаломщика. В семье было восемь детей. Отец святителя, Павел Михайлович Лебедев, умер, когда Василию было всего семь лет, а старшему ребенку исполнилось четырнадцать. Мать сирот, Аграфена Ивановна, осталась без средств к существованию и уже на следующий день после смерти мужа не знала бы, чем накормить детей, если бы некий добрый человек не прислал голодной семье мешок ржаной муки.

Отроку Василию рано пришлось познакомиться с нуждой и горем и испытать лишения. Из-за крайней бедности семьи Василий был зачислен в Боровичское духовное училище на казенный счет. Мать не имела материальной возможности помогать сыну, казенное содержание не всегда было достаточным, и здесь будущему священноиноку поневоле пришлось сурово поститься по сравнению со своими более обеспеченными товарищами. Утром перед занятиями ему зачастую приходилось ограничиваться куском хлеба и чашкой холодной воды и после этой скромной трапезы садиться за уроки. Эти обстоятельства не пробудили в его сердце зависти, но приучили к воздержанию, закалили волю и воспитали в нем чувство милосердия и сострадательность к людям.

С детства мальчик был счастливо избавлен от мирских увлечений, и не было для него большего счастья чем посещение вместе с матерью, в числе других паломников из простого русского народа, старцев. Они часто ходили в расположенную недалеко от родного села пустыньку, которую народ называл «Забудущие родители». Место это находилось в глухом сосновом бору, в котором от давних времен осталась часовня в честь святой великомученицы Параскевы, а около нее старое кладбище с могилами людей, чьи имена уже были забыты. Во второй половине ХIХ столетия в этом уединенном месте поселился пустынник по имени Петр, которого паломники ласково называли Петруша. Его строгая жизнь для многих служила примером. Народ любил приходить сюда, чтобы помолиться вместе с ним в часовне перед образом великомученицы Параскевы, попросить у подвижника совета, рассказать о своих бедах и нуждах. Эти путешествия, молитва среди густого бора, беседы с пустынником произвели на мальчика глубокое впечатление и нашли благодарный отклик впоследствии. Когда подвижник в начале ХХ века почил, люди стали ходить на его могилу, и всегда к этому месту была проложена тропка.

По окончании училища Василий поступил в Новгородскую Духовную семинарию. Привычка к труду и усердным занятиям, приобретенная в училище, много облегчила ему трудность обучения в семинарии. Он и здесь был огражден Богом от всех увлечений юности, нисколько не затрагивавших его душу. За кроткий и смиренный нрав, за характер, в котором совершенно отсутствовали грубость и задиристость, товарищи по семинарии полюбили юношу, ласково и уважительно называя его по имени и фамилии: Вася Лебедев.

Большое влияние на семинариста и на избрание им будущего миссионерского поприща оказал преподаватель по истории раскола, священник Димитрий Сперовский, который в то время, когда Василий учился в 5-м классе, принял монашеский постриг. Все свободные от занятий часы Василий Лебедев отдавал чтению старопечатной литературы и к концу 5-го класса значительно превосходил сверстников-семинаристов знаниями по предмету раскола. Оживлению интереса к этому предмету служило и то, что отец Димитрий приглашал к участию в классных собеседованиях бывших старообрядческих деятелей.

Перейдя в последний класс семинарии, Василий не только не оставил изучение старообрядчества, но еще более усилил свои труды в этом направлении, и в то время, когда товарищи переживали увлечение светской художественной литературой, он проводил ночи, изучая содержание толстых кожаных фолиантов старопечатных сборников. Когда в классе устраивалось учебное состязание между защитниками православия и старообрядчества, он иногда брал на себя защиту позиции старообрядцев и выполнял ее с таким успехом, что, к огорчению остальных, они оказывались несостоятельными в защите позиций православных. На выпускном экзамене его, как выдающегося ученика, в течение сорока пяти минут экзаменовал архиепископ Новгородский и Старорусский Феогност (Лебедев), который нашел успехи Василия в области знания раскола настолько значительными, что благословил отправить его на лето в Москву к архимандриту Павлу Прусскому, настоятелю Московского Никольского единоверческого монастыря, с целью подготовки Василия к миссионерской деятельности. По возвращении в Новгород он сразу был назначен на должность помощника епархиального миссионера. В его ведении тогда находились три уезда — Крестецкий, Валдайский и Демянский.

1 апреля 1895 года Василий Лебедев принял монашеский постриг с наречением ему имени Варсонофий. Постриг состоялся в Сретенском храме Антониева Дымского монастыря в Великую субботу и произвел на многих глубокое впечатление, тем более что постриги выпускников семинарии были в то время явлением не частым. По окончании литургии настоятель монастыря архимандрит Михаил (Темнорусов) вручил юного инока старцу Антонию, который обратился к нему со словом, оказавшимся в некоторой степени пророческим. «В знаменательные дни совершилось твое пострижение, — сказал отец Антоний. — И сие не без воли Божией. Ты избрал путь, по которому шел на земле Сам Спаситель; ты избрал путь, по которому Он завещал идти Своим апостолам, путь самоотверженного, бескорыстного благовествования слова Божия. Великий, но не легкий это путь: не розами и цветами он усеян; не богатство, довольство и почести ожидают тебя. С посохом в руках, с сумою за плечами ты должен ходить по лицу земли, как ходили святые апостолы. Не встретишь ты на этом пути так называемого семейного счастья, и не будет у тебя мирного постоянного семейного уголка. Бедная курная изба крестьянина, постоялый двор — вот что ждет тебя. Но этого мало. Лишения и скорби, беды и напасти предстоят тебе. Твое слово назидания и научения, проникнутое одною правдою и любовию, не всегда будут воспринимать твои слушатели, и глагол твой будет часто возвращаться "тощ". Всегда найдутся люди, которые самые святые твои намерения будут истолковывать превратно. Немало встретишь других неожиданных скорбей; может быть, настанет время — и тебя будут изгонять люди из селений, осыпая упреками и порицая жестокими словами; а может быть, даже возьмутся за каменья... Но не малодушествуй, — не скорби тогда, брат Варсонофий. Не падай беспомощно под тяжестью креста, какой ты подъял на свои рамена. Неси его смело, как ты несешь его сейчас. Знай, что не тебе одному тяжелый в удел достался крест... Люди брали камни, чтобы побить благовестников Евангелия, или наносили им тяжкие удары, так что те в изнеможении падали на землю. О темницах и бичеваниях не говорю. А последняя участь их? Некоторые из них умерли на кресте, другие были усечены мечом, третьи замучены. За что все это? Припомни и жизнь других угодников Божиих. Не широким путем и они шли, не радость и веселие, а скорби тяжелые и печали горькие мы видели в их жизни. И так, брат, пред тобою, как живые, восстают сотни и тысячи угодников Божиих. И видишь ты здесь, что ни один из них не пал под тяжестью креста, ни один не бежал постыдно с поля брани. Не падай и ты и не возвращайся с ратного поля. Господь, дававший силы бороться с врагами Своим возлюбленным чадам, даст эти силы и тебе... Крестом было спасено грешное человечество, крестом был побежден языческий мир, крестом побеждаются народы и теперь. Крест давал людям силы восходить на костры и сгорать здесь с молитвою на устах о своих врагах...»

9 апреля 1895 года монах Варсонофий был рукоположен во иеродиакона, а 30 июля того же года — во иеромонаха и назначен на должность миссионера тех же уездов.

С этого времени начался период всецелого служения отца Варсонофия миссионерскому делу. Многочисленные раскольничьи селения были разбросаны друг от друга на сотни верст, отсутствие дорог составляло существенное препятствие к частому посещению их миссионерами, но иеромонах Варсонофий, наметив для себя, какие селения сколько раз он должен посетить, неизменно старался поставленные задачи выполнить. И это очень скоро стало приносить плоды. Стал сходить на нет фанатизм приверженцев раскола, пробудился интерес к местным памятникам православной старины, участились случаи присоединения раскольников к православию. Кроме проведения общих бесед, отец Варсонофий, заходя в дома раскольников, беседовал с ними лично, раздавал брошюры. В 1903 году, благодаря усилиям отца Варсонофия, почти все население деревни Ровно Быстробережского прихода Старорусского уезда присоединилось к православию.

В 1908 году в Новгороде были учреждены религиозно-нравственные чтения, которые стали проводиться регулярно в течение всего года два раза в месяц по воскресеньям, а во время Великого поста — каждое воскресенье. Чтение состояло из двух бесед. Частыми участниками религиозно-нравственных чтений были епископ Тихвинский Андроник (Никольский), иеромонах Петр (Зверев) и епархиальный миссионер иеромонах Варсонофий. Новгородцы с интересом встретили начинание, и этот интерес не ослабевал во все время чтений. Зал всегда был переполнен слушателями.

Указом Святейшего Синода от 10 февраля 1909 года иеромонах Варсонофий был утвержден в должности епархиального миссионера-проповедника с возведением в сан архимандрита. В том же году архимандрит Варсонофий издал книгу «Беседы с новгородскими сектантами пашковцами-баптистами», которая была рекомендована епархиальным начальством как руководство для духовенства при ведении бесед с сектантами, а для мирян как просветительская литература, могущая оградить их от увлечения сектантскими лжеучениями.

Благодаря усердным трудам архимандрита Варсонофия миссионерское дело в Новгородской епархии настолько расширилось, что потребовало постоянно действующих миссионерских курсов. В 1911 году епархиальное начальство распорядилось, чтобы приходские священники представили отчеты о религиозно-нравственном состоянии своих приходов. После ознакомления с ними епархиальные миссионеры организовали курсы для священнослужителей, на которых они делились со слушателями опытом противоатеистической, противосектантской полемики и указывали меры и средства к христианскому просвещению народа, к поднятию нравственного уровня и упорядочению приходской жизни, к проведению начал православной веры в жизнь личную, семейную и приходскую. Такие же курсы стали устраиваться и для благочестивых мирян. В качестве образца проведения такого рода курсов был дан пример деятельности архимандрита Варсонофия в Горнецком уезде. Архимандрит Варсонофий представил слушателям подробные сведения и материалы против раскола, который был широко распространен в этом уезде. С этого времени миссионерские курсы, в которых неизменно участвовал архимандрит Варсонофий, стали устраиваться почти во всех уездах епархии. В 1912 году такие курсы были проведены в Валдайском Иверском монастыре для духовенства Валдайского, Демянского и Крестецкого уездов, в городах — Новгороде, Тихвине, Боровичах и Череповце, на станции Малая Вишера. На курсы часть священников вызывалась в обязательном порядке, невызванные священнослужители, а также миряне могли участвовать в занятиях по своему желанию. В программу курсов входили сектоведение, расколоведение, теория и практика живой проповеди.

4 сентября 1912 года в Новгородской епархии состоялся первый миссионерский съезд, и с этого времени такие съезды стали для епархии постоянным явлением. 17 декабря 1913 года миссионерский съезд прошел в городе Тихвине, после его окончания в течение трех дней работали миссионерские курсы. На съезде обсуждались письменные и устные доклады священников, а также описанные в них проблемы, связанные с религиозно-нравственным состоянием прихожан, были высказаны некоторые важные пожелания, священники-миссионеры давали полезные советы и указания. На последовавших после съезда курсах читались лекции по вопросам сектантства, раскола и неверия, а после лекций миссионеры до позднего вечера отвечали на вопросы участников курсов. В особенности привлекали всех лекции и беседы архимандрита Варсонофия, и в конце курсов один из священников от лица слушателей поблагодарил его за интересные, простые, сердечные и жизненные лекции.

Вот как описывает миссионерские труды и личность отца Варсонофия один из его современников: «К обращению уклоняющихся от спасительного пути были направлены его труды. С этой же целью он стремился и к расширению своего миссионерского опыта участием в миссионерских всероссийских съездах: Казанском в 1897 году, Киевском в 1908 году и единоверческом Петроградском в 1912 году. Отец Варсонофий вынесенные отсюда познания ценил не как средство одолеть противника в споре, а как средство с б)ольшим умением и сильнее влиять и на старообрядцев, изводя их из тьмы неведения, и на колеблющихся православных, укрепляя их в вере отцов. Во имя евангельского совета миссионерам быть мудрым, как змея, и простым, подобно голубю, отец Варсонофий поревновал и сумел попасть даже на первый поморский старообрядческий всероссийский собор в Москве в 1909 году и вынес оттуда много полезного для своего дела.

Если по своему душевному складу отец Варсонофий с самого начала деятельности был достаточно близок и понятен народу, среди которого жил и работал, то с течением времени эта близость увеличилась, он сроднился с народом, научившись ценить и понимать душу народную. Нужно было слышать его рассказы по возвращении из миссионерских поездок: это было точное воспроизведение жизни с ее характерными штрихами, даже обычный разговорный язык отца Варсонофия получил оттенок народной речи, а в случае нужды, например на беседах, он научился говорить подлинным языком своих слушателей и даже слушательниц. В этом понимании души народной и любви к ней кроется секрет возраставшего уважения к миссионеру даже среди врагов Церкви. Прекрасно изучив чин единоверческого служения, его напевы и произношение, отец Варсонофий побеждал врагов их собственным оружием, привлекая на эти служения многих поклонников старой веры. Он никогда не позволял себе, подобно некоторым, не в меру ретивым миссионерам, издеваться над народным невежеством, так как среди тьмы народной способен был видеть жгучий интерес к вопросам веры и человеческого спасения. Поэтому он относился к беседам и собеседникам всегда серьезно и выработал тот способ ведения бесед, который создавал в слушателях чувства не злорадного торжества у одних и оскорбления и обиды у других, а сокрушение о заблуждении братьев у одних, желание возвратить их к свету познания Христова и сознание своей неправоты или, по крайней мере, сомнения в своей правоте у других. Так велось дело у него в течение всех 22 лет его миссионерства».

Успехи отца Варсонофия по просвещению народа и обращению к православной вере сектантов и неверующих были столь велики, что епархиальное начальство одобрило участие в собеседованиях начетчиков разных толков православных священников с тем, чтобы в этих случаях непременно бы приглашался и отец Варсонофий как тончайший знаток всех старообрядческих толков.

Архимандрит Варсонофий был строителем многих единоверческих храмов, где после освящения он торжественно и истово совершал богослужение по древним книгам, что явилось действенной проповедью и призывом к старообрядцам присоединиться к православию. Отец Варсонофий был также строителем и устроителем скита на месте пустыньки «Забудущие родители», который был затем приписан к Новгородскому Антониеву монастырю. Стараниями архимандрита Варсонофия в течение нескольких лет здесь были воздвигнуты два храма — святой великомученицы Параскевы и преподобного Антония Римлянина. После постройки храмов и учреждения скита число паломников сюда еще более увеличилось. В дни празднования памяти святой великомученицы Параскевы народ собирался в таком количестве, что храмы не могли вместить всех, и всенощное бдение совершалось под открытым небом.

Памятуя, в каких условиях материальной нужды ему пришлось учиться в семинарии, отец Варсонофий помогал бедным семинаристам, а когда началась Первая мировая война, он стал постоянным жертвователем на нужды раненых и семьям лиц, призванных на войну.

Видя подвижническое служение архимандрита Варсонофия, новгородский архипастырь попытался добиться назначения его одним из Новгородских викариев. Архимандрит Варсонофий относился к этим попыткам и «предложениям со свойственным ему смирением, ни разу ни одного шага он не сделал, чтобы ускорить получение кафедры, все предоставляя воле Божией и усмотрению высшей церковной власти, но когда заботами Новгородского архиепископа Арсения (Стадницкого) ему была приуготовлена Кирилловская кафедра, отец Варсонофий увидел в этом явление милости Божией к себе: этим назначением он не отрывался от любимого миссионерского дела, оставленного за ним в порядке руководства и направления, и от родного хорошо знакомого Новгородского края; он увидел для себя в новом назначении новую и более широкую возможность продолжать трудиться на духовную пользу и православных, и старообрядцев Новгородской епархии...»

7 января 1917 года состоялось наречение и на следующий день хиротония архимандрита Варсонофия во епископа Кирилловского, викария Новгородской епархии. Во время наречения во епископа архимандрит Варсонофий в своем слове сказал: «Знаю я хорошо, как высоко смотрит верующая паства на своего святителя, но вместе с тем по своему миссионерскому опыту я прекрасно знаю и то, как враги Церкви Христовой и как многие из немощных членов Церкви зорко следят за всяким поступком, за всяким словом устно, а особенно в печати сказанным от епископа, как они зорко следят даже за всяким движением архипастырей церковных и как враги Церкви Христовой подмеченные за кем-либо из святителей немощи и грехи — это личное пятно — пытаются перенести на всю Церковь Христову, со злорадством кричат всем: "вот как ваша Церковь делает!" — и тем производят смущение даже среди верующих членов Церкви; при этой мысли, сознавая свои немощи и грехи и взирая на высоту святительского служения, страх и трепет смущает душу мою... смущает, но не приводит в отчаяние, ибо на одни свои силы я никогда ни в чем не надеялся и не надеюсь, "человек бо есмь". Так и при исполнении возлагаемых на меня святительских обязанностей — этих добрых дел, на свои собственные силы я не надеюсь, а и тут положусь на милосердие и помощь Божию...»

До конца января епископ Варсонофий служил в храмах Новгорода, а затем уехал в Кириллов. С этого времени начался новый и последний период его миссионерской и религиозно-просветительской деятельности, во время которого он проводил суровую, аскетическую жизнь подвижника и посещал с проповедью храмы и обители викариатства. Известие о его предстоящем служении в том или ином приходе собирало множество верующих, желавших услышать благодатное слово полюбившегося им архипастыря.

При наступлении смутного времени, сначала после отречения от престола государя Николая II, а затем после захвата власти большевиками, епископ неустанно призывал народ к вере, к жизни в Церкви, звал народ, как детей, так и взрослых, учиться истинам веры в храме Божием, указывая на предосудительность изгнания Закона Божия из школ. Видя все ухудшающееся положение православных, он открыл в Кириллове Братство православных жен и мужей. Основные положения Братства были таковы: «Братство Кирилло-Белозерского монастыря имеет целью: поднятие религиозного духа и нравственности среди народа; сохранение чистоты веры православной; охрану православных церковных святынь и церковного имущества как достояния всего православно верующего народа, в частности, охрану местной святыни — Кирилло-Белозерского монастыря.

Для осуществления этих целей Братство устраивает религиозно-нравственные чтения и беседы; заботится о религиозно-нравственном обучении и воспитании подрастающего поколения; употребляет согласно духу Евангелия все меры морального воздействия для заступления гонимой Церкви Христовой; занимается делами благотворительности; наблюдает за сохранностью старинных храмов, икон, церковной утвари и принимает меры против их порчи и истребления; оказывает поддержку сродным по цели организациям; привлекает в число своих членов истинных сынов святой Православной Церкви путем распространения своих идей, в целях согласованности».

В двадцати километрах от Кирилло-Белозерского монастыря расположен Ферапонтов монастырь, основанный другом преподобного Кирилла преподобным Ферапонтом. Вследствие антицерковных указов Екатерины II монастырь был упразднен и обращен в приходскую церковь. Только в начале ХХ века было получено разрешение на открытие в Ферапонтове женской монашеской обители. Основательница Леушинского монастыря игумения Таисия (Солопова) предложила сестрам, кто возымеет такое желание, идти в Ферапонтово. Среди других пошла монахиня Серафима (Сулимова), будущая игумения монастыря. Игумения Серафима (в миру Елизавета Николаевна Сулимова) родилась в 1858 году в городе Устюжне Череповецкого уезда Новгородской губернии.

В 1874 году она поступила в Леушинский монастырь и через десять лет была определена в число послушниц. 14 февраля 1901 года она была пострижена в монашество с именем Серафима. В 1902 году монахиня Серафима была назначена казначеей Леушинского монастыря, а 2 июля 1906 года — игуменией Ферапонтова монастыря. Она отличалась рассудительностью, с насельницами монастыря была ласкова, по обстоятельствам и строга, стараясь жизнь в монастыре устраивать в соответствии с монастырским уставом.

В конце января 1918 года был опубликован декрет советской власти об отделении Церкви от государства и переходе всего церковного имущества в собственность государства. 27 февраля приходской совет Ферапонтова монастыря при участии членов Ферапонтовского исполнительного комитета произвел опись имущества. 8 апреля 1918 года приходской совет постановил, что «все дела, касающиеся прихода и монастыря, должны решаться непременно через приходской совет... и никаких лиц, как частных, так и официальных, приезжающих в приходской Ферапонтов монастырь как для осмотра, так и других целей, без уполномоченных приходского церковного совета не допускать».

В начале мая 1918 года Кирилловский исполком постановил заново произвести опись ризниц и всего церковного имущества во всех монастырях Кирилловского уезда. В воскресенье 6 мая игумения Серафима попросила монастырского священника Иоанна Иванова объявить прихожанам о приезде комиссии. По окончании литургии священник сказал:

— Православные! Сегодня или завтра к нам приедут какие-то люди производить опись монастырского имущества, но опись уже была произведена советом; допускать или не допускать их — ваше дело, но в случае, если будут обижать церковь и сестер, — защитите.
— Делать опись больше не надо, не дадим; оповестите нас или звоните, когда приедут, мы все придем и не дадим, — заявили прихожане.

В тот день всенощная началась как обычно в шесть часов вечера; в седьмом часу прибыли четверо членов комиссии, которые разместились в корпусе для приезжих. Сразу потребовав к себе игумению, они заявили ей, что приехали описывать имущество.

— Против описи ничего не имею, — ответила игумения, — но должна уведомить председателя приходского совета и уполномоченных.

Члены комиссии согласились приступить к описи на другой день с утра. Игумения послала за председателем приходского совета Кочуровым. Не успел он прийти, как перед монастырем стали собираться крестьяне, не согласные с действиями комиссии.

Игумения, выйдя к ним, попыталась их успокоить:

— Комиссия только снимет копию с нашей описи и завтра же уедет.
— Не допустим до описи! Не допустим их ночевать при монастыре! — кричали крестьяне.

Поднялся шум. Крестьяне начали выгонять из монастыря членов комиссии, и кому досталось кулаком, кому поленом.

В храме в это время шла служба. Глухо доносился снаружи шум, но отец Иоанн продолжал служить. Видя, однако, что богомольцы увлечены наружным шумом, священник громко сказал:

— У Бога — вечность, у Бога — красота! А весь этот шум, все это — временное и преходящее.

Служба подошла к концу. Тем временем трое членов комиссии бежали, вслед им было сделано крестьянами несколько выстрелов — для устрашения. Четвертый был схвачен толпой, которая намеревалась расправиться с ним.

Отец Иоанн вышел на паперть храма и, видя, что над схваченным собираются учинить самосуд, вступился за него — и толпа отпустила пленника.

В тот же день члены Ферапонтовского исполкома позвонили в Кирилловский совет депутатов и сообщили, что изгнание из монастыря комиссии явилось результатом агитации против советской власти священника.

9 мая, после службы, треб и крестного хода в соседнюю деревню Емишево отец Иоанн вернулся домой в Ферапонтово только к вечеру. И сразу же был арестован отрядом вооруженных с ног до головы красногвардейцев. Большей частью это были уроженцы села Ферапонтова, бежавшие с фронта дезертиры. Теперь они припомнили священнику, как еще осенью 1917 года он обличал их в проповеди за трусость, сказав, что они бегут с фронта, как зайцы. При аресте они нарочито торопили священника, несколько раз ударили его, не разрешили одеться теплей, и он вышел из дома в легкой рясе, с наперсным крестом.

Отец Иоанн благословил красногвардейцев и сел в телегу. Конвоиры расположились по краям, направив на него кто пистолет, кто винтовку. Дорогой ему предложили отречься от Бога, обещая в этом случае оставить в живых, но священник отказался и был заключен в Кирилловскую тюрьму. Его обвинили в том, что он призывал народ к расправе с комиссией.

Сразу же после ареста отца Иоанна благочинный, священник Александр Фомин, поставил в известность о происшедшем епископа Варсонофия. Владыка велел расследовать обстоятельства дела. В результате расследования выяснилась полная невиновность священника. Отец Александр по совету епископа подал заявление в Кирилловский исполком и привел результаты дознания, на основании которых отца Иоанна должно было освободить. Ознакомившись с заявлением, власти на следующий день нарядили формальное следствие, препроводив отца Иоанна из Кирилловской тюрьмы в Череповецкую. Приехавшая в Ферапонтово от Кирилловского совета депутатов следственная комиссия отвергла показания всех, кто свидетельствовал в пользу отца Иоанна, под тем предлогом, что священник писал им из тюрьмы письма, которые были обнаружены чекистами, и писавшие ему на этом основании сочтены соучастниками. Следственная комиссия интересовалась только мнением тех, кто был настроен против Церкви и желал закрытия храма и монастыря.

Благочинный решил обратиться с просьбой о помощи к прихожанам. В воскресенье 13 мая он рассказал им о происшедших событиях и попросил заступиться за священника. Но страх перед террором большевиков парализовал волю жителей, и они отказались заступиться за пастыря. Только через месяц, когда страх отошел, они стали осознавать бесчестность своего поступка, так как оказались виновными в выдаче ни в чем не повинного пастыря без малейшей попытки вступиться за него перед советской властью.

На Троицу, 10 июня, священник Александр Фомин подал прихожанам текст прошения об освобождении отца Иоанна, который успели подписать две тысячи прихожан; дойдя до подмонастырской слободы, прошение попало в руки крестьянина-безбожника и было им уничтожено. Через некоторое время составили новое прошение об освобождении священника. Его подписали сотни прихожан, и 1 июля оно было отправлено в Череповецкий революционный трибунал.

12 мая игумению Ферапонтова монастыря Серафиму вызвали в Кирилловский исполком для допроса и подвергли аресту в городе Кириллове. Ее обвинили в подстрекательстве к возмущению крестьян. Накануне ее отъезда в Кириллов к ней явились около сорока крестьян из двух деревень и потребовали ключи от всех монастырских кладовых для осмотра продовольственных запасов. Игумения отдала им ключи, и они, возглавляемые комиссаром, пошли осматривать. Нашли шестнадцать мешков овса и пятнадцать мешков ржи, которые и забрали.

На другой день огромная толпа народа собралась к монастырю, и началось его разграбление: ходили по кельям, забирали не только муку, но и сухари, взламывали сундуки, крали деньги, домашнюю утварь, оскорбляли сестер, угрожали их разогнать. Грабеж продолжался два дня; грабили жители Ферапонтова и ближайших деревень.

29 мая грабеж повторился. Было взято около ста пудов муки, а насельницам приказали выселяться. В монастыре осталось восемь сестер для ухода за огородами, скотом и гостиницей. Хлеба не было оставлено совсем.

14 сентября, в субботу, епископ Варсонофий и археолог Александр Иванович Анисимов были в Горицком монастыре, где они осматривали местные древности. Епископ торопился вернуться в тот же день в Кирилло-Белозерский монастырь, так как непременно хотел молиться за всенощной, чтобы на другой день служить литургию.

На обратном пути из Гориц в Кириллов епископ беседовал с Александром Ивановичем. Так проехали три версты, осталось еще четыре. Вдруг за Богатыревским полем появилась подвода почтаря, который вез двух красногвардейцев. Они уже побывали в Кирилло-Белозерском монастыре, но узнав, что епископ уехал, оставили здесь отряд красногвардейцев, а сами отправились в Горицы.

При приближении экипажа епископа красногвардейцы соскочили с подводы. Один из них подошел к епископу и спросил:

— Вы Варсонофий?
— Я, — ответил владыка.

После этих слов красногвардеец сел в экипаж рядом с кучером, лицом к епископу, а другой примостился сзади, за поднятым верхом экипажа. Наступило тягостное молчание. Так некоторое время и ехали молча. Наконец епископ спросил сидевшего напротив красногвардейца:

— Вы комиссар будете?
— Нет, я инструктор Красной гвардии, — ответил тот.

И затем снова наступило молчание, которое прервал владыка:

— За что же вы меня арестовали?
— Вот бумага, — односложно ответил красногвардеец и протянул бумагу.

Епископ Варсонофий и Александр Анисимов прочли: «Епископа Варсонофия предписывается арестовать и доставить в тюрьму». Анисимов вполголоса стал успокаивать владыку, обращая его внимание на то, что аресты в наше время стали обычным делом. Владыка заметил:

— Если и расстреляют, то что же сделаешь.

Когда приблизились к городу, верх экипажа опустили. Инструктор сел на козлы лицом к лошади, второй красногвардеец поместился на откинутый верх. Картина едущего под конвоем епископа вселяла в души встречных тревогу. Дети, видя епископа в таком положении, крестились.

— Эва, крестятся! — по-бесовски засмеялся сидевший на задке красногвардеец.

Так они подъехали к Святым воротам монастыря. Епископ сказал своему спутнику:

— Вы здесь сойдите.

Выходя из экипажа, тот предложил прислать епископу белье или пищу, но владыка на это сказал:

— Пришлите духовника, иеромонаха Адриана.

Здесь красногвардейцы потребовали, чтобы епископ вышел из экипажа. Владыка, сойдя на землю, помолился, повернувшись к стоявшей у Святых ворот часовне, затем обратился взором к городскому собору, а затем под конвоем красногвардейцев по грязной дороге пешком пошел к тюрьме, которая находилась в полуверсте от монастыря. Здесь, в тюрьме, он встретил игумению Серафиму и других арестованных. Узники говорили, что время сейчас таково, что их арест может кончиться расстрелом. Епископ на это ответил:

— Я не боюсь насильственной смерти, но я не смею думать, чтобы Господь нашел меня достойным мученической кончины.

Всю эту ночь епископ провел на молитве. Одни говорили, что он пел псалмы, другие, что совершал всенощную.

На следующий день, в воскресенье, 15 сентября, около пяти часов утра епископа Варсонофия, игумению Серафиму и четырех мирян вывели из тюрьмы и повели по направлению к Горицам. Вместе с епископом и игуменией были приговорены к расстрелу: Николай Бурлаков, Анатолий Барашков, Михаил Трубников и Филипп Марышев. Их сопровождал отряд палачей из двадцати человек.

В монастыре начиналась ранняя литургия. Епископ попросил разрешения зайти в монастырь, чтобы приобщиться Святых Таин, но ему было в этом отказано. Недалеко от Кирилло-Белозерского монастыря, по дороге к Горицам, находилось подворье Филипповой Ирапской Красноборской пустыни. Над входом в подворье, с наружной стороны, помещалась икона святого Филиппа Ирапского. Епископ, проходя мимо, хотел перекреститься, но конвоир ударил его по руке прикладом ружья. Епископ ускорил шаг, и конвойные стали насмешливо его останавливать:

— Не торопись, успеешь попасть в Царство Небесное!

Шли по древней, времен преподобного Кирилла, дороге; впереди — епископ Варсонофий в клобуке, с посохом в руке; почти вровень с ним, чуть отступя, игумения Серафима, за ними — миряне. Епископ шел уверенно, твердо, зная, что наступил час решительный, смертный, час разрешения от земных уз для бытия со Христом. Игумения шла не вполне еще веря, что их будут казнить без суда, она полагала, что ведут в Горицы, чтобы посадить на пароход.

Старая Горицкая дорога проходила рядом с монастырем по берегу Сиверского озера. Медленно шли узники, сопровождаемые конвоем. Благодатная молитвенная тишина, мир Христов сходил в души. Потянулась слева кромка воды. Так дошли до верстового столба, на котором было обозначено, что до Гориц от этого места пять верст, а до Кириллова две. Здесь каратели приказали остановиться и свернуть с дороги направо. Теперь сомнений не оставалось — ведут расстреливать.

— Вот и наша Голгофа, — сказал святитель, приблизившись к месту казни.

Игумения покачнулась, епископ протянул руку, поддержал ее и сказал:

— Матушка, приободрись! Ты — лицо духовное, нам надо на смерть идти, не боясь, как на брачный пир, с веселием. Наступит время, когда нам с тобой завидовать будут.

Слабость прошла, и она спокойно, с миром душевным пошла к месту казни. Один из приговоренных стал резко говорить по адресу тех, кто осудил их на смерть, но святитель остановил его:

— По примеру Спасителя нам нужно всем все простить; в иную жизнь мы должны перейти в мире со всеми.

Приговоренные были поставлены лицом к горе Золотухе, спиной к Кирилло-Белозерскому монастырю. Епископ стоял между игуменией Серафимой справа и Михаилом Трубниковым слева.

В конце каждого дня после повечерия игумения Серафима просила у сестер прощения, земно кланялась им и говорила: «Простите меня, окаянную». Теперь она, обратившись к убийцам, тихо сказала:

— Простите меня, окаянную.

Карателям послышалось, что это их она назвала окаянными, и они выстрелили и убили ее. Затем раздались один за другим пять залпов, и все были убиты, только владыка продолжал стоять и молиться с воздетыми к небу руками; он читал отходную, и когда закончил ее, то произнес: «аминь», и услышал, как один из палачей закричал:

— Да опусти ты руки!
— Я кончил, — сказал святитель, — кончайте и вы.

С этими словами он повернулся лицом к обители, благословил ее и опустил руки. После этого последовал выстрел в упор, и епископ упал мертвым.

Могилу для убитых предложили копать купцам. Владыка после расстрела лежал на спине, с закрытыми глазами; руки и ноги вытянуты и прикрыты одеждою; на голове клобук; на груди видна цепочка от панагии. В могилу тела мучеников опускались с великой осторожностью и бережностью. Ближе к монастырю положили тело епископа, затем Николая Бурлакова, за ним — игумении Серафимы; в ногах — тела Анатолия Барашкова и Филиппа Марышева.

Когда на рассвете 15 сентября жители услышали выстрелы, то многие устремились к месту казни. Красногвардейцы, попадавшиеся им по дороге, говорили с насмешкой:

— Бегите, бегите! Ваш воскрес! Через три года мощами объявится!

В этот же день братия монастыря во главе с наместником, игуменом Феодоритом, обратилась к властям с ходатайством о разрешении перенести тело епископа в монастырь. Власти разрешили выкопать тело епископа в ночь на 16 сентября между четырьмя и шестью часами утра. Монахи раскопали могилу и начали поднимать тело владыки. Но тут вмешались красногвардейцы, стали стрелять в воздух и требовать, чтобы могила была зарыта. Монахи показали письменное разрешение на перенесение тела преосвященного в монастырь, подписанное председателем местного исполкома Волковым.

— Мы всех волков перестреляем, — заявили красногвардейцы. — Что нам исполнительный комитет!

Могила по их требованию была вновь зарыта. Днем, однако, братия монастыря снова получила разрешение в ночь на 17 сентября между тремя и шестью часами утра выкопать тело епископа Варсонофия, а также игумении Серафимы и Николая Бурлакова. Но и на этот раз в пять часов утра на место расстрела явились представители властей и предъявили монахам письменное распоряжение, запрещающее переносить тела. Монахам пришлось снова зарыть могилу. В тот же день вечером при закрытых вратах обители проживавший в монастыре на покое епископ Мисаил (Крылов) совершил заочное отпевание убиенных.

На следующий день после расстрела епископа Варсонофия наместник Кирилло-Белозерского монастыря игумен Феодорит послал епископу Тихвинскому Алексию (Симанскому), викарию Новгородской епархии, телеграмму, в которой сообщал о происшедшем. Епископа Алексия в этот момент в городе не было, и епархиальный совет Новгородской епархии отправил ответную телеграмму игумену Феодориту: «Испросите тело владыки, перенесите в храм и ожидайте распоряжений; донесите подробно об обстоятельствах».

По возвращении епископа Алексия в Новгород, 20 сентября, состоялось заседание епархиального совета, на котором было принято решение послать в город Кириллов эконома архиерейского дома члена епархиального совета Владимира Финикова и одобрено обращение епископа Алексия в Новгородский епархиальный совет. Он писал в нем: «Совершилась воля Божия о Преосвященном Епископе Варсонофии. В награду за его благочестивую жизнь, за его усердие и твердость в несении иноческого подвига, за его кротость и незлобие и вместе ревность о Церкви Христовой дана ему от Господа величайшая награда еще здесь, на земле, — удостоиться части избранных и сподобиться венца мученического. Житие его было честно и успение со святыми.

Преклонимся пред неисповедимыми судьбами Божиими и, скорбя об утрате приснопамятного Владыки, возблагодарим Бога за то, что и в наши дни, в назидание нам, Он воздвигает светильников веры и благочестия. Новгородскую церковь, коей ведом многолетний служебный подвиг усопшего святителя Варсонофия, в единении со своим Архипастырем, призывающим к молитве об упокоении души мужественно, даже до крови, по завету Господню, скончавшего жизнь свою на свещнице Церкви Христовой, призываю к молитвенному поминовению святителя-страстотерпца. Имя его да запечатлеется во всех синодиках церквей и монастырей Новгородской епархии, дабы навсегда о нем приносилась бескровная Жертва. А ныне, в течение сорока дней, надлежит поминать его ежедневно на всех литургиях в особых заупокойных ектениях, а в положенное время, после литургии, совершать о нем заупокойные литии. Взирая на скончание жительства его, да подражаем вере его».

23 сентября, на девятый день мученической кончины преосвященного Варсонофия, в новгородском Софийском соборе была отслужена заупокойная литургия. Перед панихидой епископ Алексий обратился к молящимся со словом, посвященным памяти святителя-мученика.

В тот же день Владимир Фиников прибыл в Кириллов и был принят председателем исполнительного комитета Волковым.

— Я приехал из Новгорода, чтобы выяснить возможность погребения преосвященного Варсонофия и приезда для этого в Кириллов из Новгорода преосвященного Алексия.
— На это я могу дать вам ответ через день, в среду утром. Вечером у нас будет заседание комитета, а утром я и скажу вам.
— До среды мне не хотелось бы ждать. Ваше мнение каково? Будет разрешено погребение тела владыки в монастыре?
— Мое мнение ничего не значит.
— Но а всё же?

— Сам лично в исполнительном комитете я стою за разрешение делать с телом что угодно. Покойный был страшен, пока был жив, а мертвый он уже не страшен нам. Но другие члены комитета смотрят на дело иначе. И они запретили откапывать тело покойного.

— Но как вы думаете — теперь разрешат откопать тело?
— О, на это нет надежды, потому что в этом смысле существует постановление, утвержденное высшей инстанцией.
— Скажите, за что постигла преосвященного такая участь?
— Расстрел владыки совершен карательным Череповецким отрядом, который явился с готовым приказом. Насколько я слышал, владыке ставят в вину основание им при монастыре братства.

25 сентября Владимир Фиников посетил начальника Череповецкого исполнительного комитета Тимохина.

— Я прибыл из Новгорода для выяснения возможности погребения тела преосвященного епископа Кирилловского Варсонофия в монастыре.
— Как?! Разрешить вам перенести тело в монастырь? Никогда! Вы его еще мощами захотите сделать! — и с этими словами председатель исполкома повернулся и вышел.

Священник Ферапонтова монастыря Иоанн Иванов был расстрелян через несколько дней после расстрела епископа и игумении, 19 сентября.

Место погребения мучеников долгое время было почитаемо православными, которые в течение многих лет приходили сюда молиться, прибегая к молитвенному предстательству мучеников. В 1960-х годах власти, видя, что почитание памяти мучеников, несмотря на все гонения, не уменьшается, уничтожили все признаки могилы, возведя на этом месте хозяйственные постройки. 17 декабря 1998 года на месте расстрела мучеников был установлен крест.

Использован материал книги: Игумен Дамаскин (Орловский) Мученики, исповедники и подвижники благочестия Русской Православной Церкви ХХ столетия. Жизнеописания и материалы к ним. Книга 5. - Тверь: "Булат" , 2001 год, стр. 209-230.

Страницы в Базе данных ПСТГУ: Священномученики Варсонофий (Лебедев), епископ Кирилловский, Иоанн (Иванов), преподобномученица Серафима (Сулимова), игумения Ферапонтова монастыря, и мученики Николай (Бурлаков), Анатолий (Барашков), Михаил (Трубников) и Филипп (Марышев)

Священномученика епископа Германа

(Ряшенцев Николай Степанович, +15.09.1937)

Священномученик Герман, епископ Вязниковский, в миру Николай Степанович Ряшенцев, родился 10 ноября 1883 года в городе Тамбове в семье купца второй гильдии Степана Григорьевича Ряшенцева. Через четыре дня, 14 ноября, в день памяти апостола Филиппа и святителя Григория Паламы, перед началом Рождественского поста, младенец был крещен в тамбовском Христорождественском соборе протоиереем Алексеем Петровским и наречен Николаем, в честь святителя Николая Чудотворца.

Уже в раннем детстве Николай ощутил призвание Божие, которое определило выбор его жизненного пути. В 1902 году, после окончания классической гимназии, он поступает в Казанскую Духовную академию.

На третьем курсе Академии, в Великую субботу 1905 года, в возрасте двадцати одного года, он принимает монашеский постриг с именем Герман, в честь святителя Германа Казанского.

В 1906 году отец Герман принимает священный сан и оканчивает академию со степенью кандидата богословия, защитив диссертацию на тему «Нравственные воззрения преподобного Симеона Нового Богослова».

17 августа того же года последовало назначение его в Псковскую семинарию преподавателем Священного Писания.

1 декабря 1907 года иеромонах Герман назначается на почетную, но и хлопотливую должность инспектора семинарии.

Отца Германа ждало новое поприще: он становится, с возведением в сан архимандрита, ректором Вифанской семинарии. Назначение произошло 28 июня 1912 года.

В 1919 году происходит важнейшее событие в жизни отца Германа. 27 сентября, в праздник Воздвижения Честного Креста Господня, совершается его рукоположение во епископа Волоколамского, викария Московской епархии. После рукоположения епископ Герман направляется к месту своего служения и там располагается в древнем Иосифо-Волоколамском монастыре. Управлять викариатством Владыке пришлось очень недолго.

10 декабря 1920 года на заседании волоколамского уездного комитета РКП(б) было принято следующее постановление: «...Епископ Герман является активной силой, деморализуя все духовенство Волоколамского, Рузского и Можайского уездов вокруг патриарха Тихона. Посему волоколамский райком считает необходимым просить секретно – оперативный отдел ВЧК перевести епископа Германа в концентрационный лагерь – до полной победы трудящихся». Эти обвинения были поддержаны и местным «следователем Уездкомдезертир», который счел, что епископ Герман «с приездом в Волоколамский уезд и пользуясь высшим образованием, уездное духовенство повел по определенному пути, доводя до максимума затмения народных умов проповедями».

В ночь под 19 февраля 1921 года Владыка был арестован и заключен в Бутырскую тюрьму. Тогда же там находился и митрополит Сергий (Страгородский), и первое время, пока их еще не развели по одиночкам, они служили вместе в одной из камер, а желающие заключенные могли при этом присутствовать. Но верующие протестовали «против поругания Церкви, веры и совести русского православного народа», писали, что епископ Герман «призывал всегда и везде к повиновению властям и терпеливому перенесению тяжелой разрухи», «глубоко возмущались», «выражали энергичный протест» и «неотступно просили» об освобождении своего епископа.

22 апреля 1921 года Владыка был освобожден, дав подписку о невыезде из Москвы до суда, и поселился в Даниловом монастыре. В конце ноября в связи с четвертой годовщиной октябрьской революции была объявлена амнистия, дело Владыки было прекращено и ему было предписано немедленно возвратиться в Волоколамск.

В июле 1922 года епископ Герман был вновь арестован в своей московской квартире в 1-м Крестовском переулке, несколько месяцев провел в Бутырской тюрьме и затем был административно выслан в Тобольский округ сроком на три года. В июле 1923 года Владыка под конвоем отправляется в ссылку. Официально ссылка оканчивается 12 июля 1925 года. В начале августа Владыка отплывает на пароходе в Тобольск и оттуда возвращается в Москву. На свободе ему удалось пробыть только четыре месяца. Он повидался с родными и друзьями.

В ночь с 30 ноября на 1 декабря в его квартире в 1-м Крестовском переулке был произведен обыск, и епископ Герман был арестован. Владыка находится под следствием сначала во Внутренней тюрьме ОГПУ, а потом в Бутырках. 21 мая вынесен приговор: три года ссылки. В сентябре он прибывает к месту своей ссылки – город Турткуль в Каракалпакии.

14 января 1928 года епископ Герман получает разрешение на выезд и возвращается в Москву. Владыка сразу же известил о своем приезде родных.

26 июня епископ Герман получает назначение в Вязники. На Вязниковской кафедре он пробыл только четыре месяца.

14 декабря 1928 года Владыка был арестован в Вязниках, а 15 декабря его уже допрашивали во Владимире. 17 мая 1929 года Владыка был приговорен, как «идейный вдохновитель группировки», достаточно показавший «свое подлинное реакционное лицо», к трем годам лагерей.

В начале 1930 года Владыка попадает в Соловецкий лагерь. Там он поселяется в той же избе, в лесу, между морем и озером, где до начала декабря 1929 года жил архиепископ Иларион, и через месяц заболевает тифом. Болезнь, продолжавшаяся два с половиной месяца, превратила Владыку в инвалида. В конце 1930 года «вместе со стариками, больными и калеками» он был переведен на материк и затем на положении ссыльного, иногда в крайне тяжелых условиях, не имея даже крова над головой («на открытом воздухе»), жил на севере до февраля 1933 года. За это время ему пришлось сменить более двенадцати мест назначения.

Получив 15 января 1933 года, в день памяти преподобного Серафима, разрешение уехать, Владыка отправляется в избранный им из предложенных для проживания город Арзамас, снова едет через Москву, встречается там с митрополитом Сергием, однако нового назначения, не будучи вполне свободным, не получает. Владыка не питал иллюзий насчет своего будущего и хорошо понимал, что Арзамас только кратковременная передышка. Письма друзей приносили печальные вести. «А много, очень много моих братии и собратий, и особенно там, откуда вывел меня Господь, уже переселились в вечный покой...».

Арест в начале марта 1934 года он встретил спокойно. Постановление о предъявлении обвинения епископу Герману от 4 марта 1934 года гласило: «Ряшенцев Герман Степанович достаточно изобличается в том, что совместно с епископом Серапионом активно боролся за поднятие авторитета религии и сплачивание духовенства в Арзамасской епископии». Кроме епископов Серапиона и Германа, по этому делу были арестованы еще десять человек. Хотя оба епископа не признали себя виновными, для их обвинения оказались достаточными робкие лжесвидетельства нескольких сломленных следователем обвиняемых. 15 апреля вынесен приговор: епископу Серапиону пять лет, а епископу Герману и еще четырем обвиняемым три года ссылки в Северный край, пятерым обвиняемым, три года концлагеря.

В мае 1934 года Владыка прибывает на станцию Опарино Северо-Котласской железной дороги, где ему надлежало отбывать ссылку, но вскоре, 10 августа того же года, он получает распоряжение поселиться в Сыктывкаре, в пригородном селе Кочпон. Здесь он жил до своего последнего ареста. Владыка служил регентом в кочпонской Казанской церкви, в которой пели преимущественно ссыльные монахи. На Рождество в начале 1937 года к ним присоединился еще один епископ – Павел (Флоринский), возвращавшийся из заключения. Прежняя открытость и жизнерадостность, несмотря ни на какие испытания, не оставляют Владыку. Свет Христов, озаряющий внутренний мир Владыки, изливается, как и прежде, на страницы его писем, тепло русской печи вместе с радостью ожидания светлого праздника Рождества Христова наполняет уютом деревенскую избу.

Приближался день окончания ссылки – 2 марта 1937 года. В 1936 году многие ссыльные, отбывшие свои сроки, уехали. Владыка ждал освобождения, обсуждал с друзьями, где лучше поселиться для новой «передышки».

24 февраля 1937 года Владыка был арестован в пятый и последний раз. Вместе с ним было арестовано еще двенадцать человек. Поводом для ареста послужил донос, и было начато дело, по обвинению Ряшенцева Германа Степановича и других, всего в числе 13-ти, в преступлениях по статье 58.10, то есть все они были обвинены так или иначе в «контрреволюционной деятельности».

При обыске у епископа Германа было изъято более двадцати писем, и среди них одно, которое он не успел своевременно уничтожить – письмо от 10 октября 1935 года архиепископа Великоустюжского Николая (Клементьева), – оказалось очень удобным для обвинения. Письмо было ответом на просьбу приезжавшей в Великий Устюг Марии Шаламовой о благословении на тайный монашеский постриг. Уже само словосочетание «тайный постриг» казалось особенно подозрительным далеким от церковной жизни большевикам и связывалось в их сознании с какой-то тайной подрывной работой. Но как бы ни был удобен повод для обвинения, сам по себе он не имел решающего значения. Главным была установка уничтожения инакомыслящих, принятая властью.

Обвинительное заключение Владыки Германа состояло из четырех пунктов: являлся организатором и руководителем контрреволюционной группы церковников фашистского толка, именуемой «Священная дружина»; на устраиваемых им нелегальных сборищах группы выступал с контрреволюционными установками; среди населения вел контрреволюционную агитацию и выступал в защиту врагов народа троцкистов; организовывал оказание материальной помощи участникам группы и ссыльному духовенству.

В предъявленных обвинениях Владыка признал себя виновным, по оценке следователя, «частично», а именно: он не отрицал того, что оказывал посильную материальную помощь ссыльным. Ни одно из других обвинений на основании протоколов допросов не может считаться признанным им, хотя следователи и старались истолковывать некоторые ответы как «признания вины». Допросы начались уже на следующий день после ареста. Сначала следователь, не сообщая обвинений, долго выспрашивал Владыку о его знакомых, связях и переписке. Владыка спокойно отвечает, не чувствуя за собой никакой вины и подчеркивая самый безобидный характер своих связей: все это духовенство, ссыльные, просто верующие, старавшиеся чем – либо помочь. Адреса НКВД имело уже и без его показаний, и круг общения был также известен: за ссыльными велась слежка. На всех допросах Владыка твердо отвергал обвинения в том, что он давал кому-либо контрреволюционные задания. Единственно, чего удалось добиться следователям, – это признания в антисоветских настроениях, своих и близких к нему людей, и что они, «беседуя по отдельным вопросам политического характера, высказывали антисоветские взгляды» – в основном по вопросам политики партии и советской власти, касающимся религии и духовенства. Однако после перерыва в несколько дней Владыка, укрепившись духом, отвергает все обвинения с непоколебимой твердостью. Допрос 29 мая был последним. Собственно говоря, он был уже не нужен: обвинительное заключение было готово 24 мая.

Приговор Тройки при УНКВД Коми АССР вынесен 13 сентября и для всех одинаков – расстрелять. 15 сентября священномученик Герман, епископ Вязниковский, и его соузники были расстреляны вблизи города Сыктывкара. На месте расстрелов ныне находится аэродром. 2 сентября 2001 года Синодальная комиссия по канонизации святых Русской Православной Церкви, рассмотрев представленные Православным Свято-Тихоновским богословским институтом материалы, не нашла препятствий для причисления епископа Германа к лику святых мучеников.

На заседании Священного Синода 6 октября того же года его имя было включено в состав Собора новомучеников и исповедников Российских.

Использован материал сайта Свято-Казанского храма Сыктывкарской и Воркутинской епархии
Страница в Базе данных ПСТГУ

Священномученика епископа Дамаскина

(Цедрик Дмитрий Дмитриевич, +15.09.1937)

Священномученик Дамаскин, епископ Стародубский, викарий Черниговской епархии (в миру Цедрик Дмитрий Дмитриевич) родился в 1877 году в городе Маяки Одесского уезда Херсонской губернии в семье почтового чиновника. Димитрий окончил Духовную Семинарию, затем Владивостокский сельскохозяйственный институт со специальностью агронома, и Казанский институт восточных языков. Вскоре он принял монашеский постриг с именем Дамаскин и поступил служить миссионером при Пекинской Духовной Миссии. В 1914 году отец Дамаскин отправился на фронт и состоял в отряде Красного Креста на Кавказе.

В 1918 году в Орловской губернии его арестовали и приговорили к «высшей мере наказания», но расстрела ему удалось избежать. В это же время был расстрелян его брат священник Николай за бесстрашное обличение большевиков.

Некоторое время отец Дамаскин проживал в Киевском Михайловском монастыре, являясь епархиальным миссионером и слушателем Киевской Духовной Академии. В 1919 году он был возведён в сан иеромонаха архиепископом Симферопольским и Таврическим Димитрием (князь Абашидзе). В 1920 году отца Дамаскина назначают настоятелем Балаклавского Георгиевского монастыря в Крыму с возведением в сан архимандрита. Вскоре, в том же году он опять был арестован вместе с Владыкой Димитрием, но через несколько месяцев был освобождён и выслан из Крыма.

Отец Дамаскин успешно боролся с обновленчеством. 14 сентября 1923 года он был хиротонисан лично Патриархом Тихоном в епископа Стародубского, и с этого времени управлял также Черниговской епархией и Глуховским викариатством. После неоднократных арестов в эти годы Владыка был так измучен заточением и допросами, что на всенощной вынужден был помазать народ сидя. В алтаре с ним случались сердечные приступы, но на следующий день он снова служил, видя в богослужении свою единственную радость. В 1924 году Владыка высылается властями в Харьков, а с сентября 1925 года живёт в Даниловом монастыре в Москве без права выезда. Но уже в ноябре 1925 года Святитель был арестован вновь по делу священномученика митрополита Петра (Полянского, память 27 сентября). По постановлению Г.П.У. (от 8 мая 1926 года) Владыка был приговорён к трём годам ссылки в Туруханский край, но до августа 1926 года содержался в Бутырской тюрьме в столице, затем жил в Красноярске и посёлке Полой Красноярского края (за Северным Полярным кругом). Здесь ему пригодилась должность агронома, которую он получил в молодости — завёл огород, спасаясь выращенной им самим зеленью от цинги.

Крохотный, полуразрушенный домик он вместе с келейником исправил сам. Здесь его застало известие об издании в 1927 году митрополитом Сергием «Декларации». Владыка был так потрясён его содержанием, что пишет около 150 писем по этому поводу, отправив с ними своего келейника-связника.

Зимой 1928 года, когда мимо Полой везут митрополита Кирилла (Смирнова), происходить встреча двух будущих священномучеников, которые после непродолжительной беседы стали друзьями.

О своём пребывании в тюрьмах Владыка не рассказывал, отвечая на вопросы так: «А что же, там люди хорошие, я и сейчас готов опять, туда», — считая, как и многие архиереи, что на свободе в это время было нравственно хуже, чем в заключении.

После освобождения в ноябре 1928 года, Владыка был принят в Москве митрополитом Сергием, после чего сразу отделился от него, примкнув первоначально к «даниловской» группе. Владыка обратился к митрополиту Сергию с резким посланием, обличая его призыв выражать «благодарность к Советскому правительству за... внимание к духовным нуждам Православного населения»: «За что благодарить? — вопрошает Святитель. — За неисчислимые страдания последних лет? За храмы, попираемые отступниками? За то, что погасла лампада преподобного Сергия? За то, что драгоценные для миллионов верующих останки преподобного Серафима, а ещё ранее — останки святых Феодосия, Митрофана, Тихона и Иоасафа подверглись неимоверному кощунству? За то, что замолчали колокола Кремля? За кровь митрополита Вениамина и других убиенных? За что?».

Владыка поселился в Стародубе, и предлагаемых ему назначений не принимал. Оттуда он послал летом 1929 года преданного человека к митрополиту Петру (Полянскому, память 27 сентября), находящемуся в ссылке в посёлке Хэ. Он просил у Святителя, как у законного Главы Церкви разъяснения многих вопросов церковной жизни и передал Владыке письма митрополита Кирилла (Смирнова) и других архиереев к митрополиту Сергию по поводу его Декларации.

Для митрополита Петра многое, сообщённое Владыкой, было новостью, он передал ответ только на словах, но слова его, по свидетельству посланца, совпадали со словами самого Владыки. Через этого посланного митрополит Пётр устно передал следующее: «1. Вы, епископы, должны сместить митр. Сергия. 2. Поминать митр. Сергия за богослужением не благословляю» (см. жур. «Русский Пастырь». № 19. II-1994. С. 79-80).

В письме к митрополиту Кириллу Владыка так оценивал сложившуюся ситуацию: «Совершается Суд Божий над Церковью и народом Русским... Совершается отбор тех истинных Воинов Христовых, кои только и смогут... противостоять самому Зверю. Времена же приблизились, несомненно, апокалиптические... Все наши усилия теперь должны быть направлены на установление прочных связей между пастырями и пасомыми... и по возможности исправить совершённый грех путём противодействия злу до готовности даже кровью смыть грех свой...».

В своих посланиях к верующим Владыка отмечал упорство, с каким митрополит Сергий продолжал игнорировать мнение подавляющего числа иерархов и церковного народа, несогласных с его курсом. Даже когда стало очевидно, что курс легализации церковной администрации провалился, митрополит отказывался признать свою ошибку. «Неисчислимы, бесконечно тягостны внутренние последствия Декларации — этой продажи первородства Истины за чечевичную похлёбку лживых и неосуществимых благ», — писал Владыка.

В 1929 году он сблизился с киевскими сторонниками священномученика митрополита Иосифа (Петровых, память 7 ноября) и архиепископом Димитрием (Любимовым, память 4 мая), с которым вёл переписку. В том же году он отказался от предложения митрополита Серафима (Чичагова) быть его помощником, потому что «как и раньше, не хочет никаких Сергиевских предложений».

К этому времени у Владыки ясно созревает мысль, он повторяет в своих письмах и посланиях: «христианство на Руси должно уйти в подполье». Влияние на широкие народные массы стало невозможно. Нужно спасать малое стадо. Масса же будет что всё-таки где-то есть «прибежище отвергнутой миром Правды, где мерцает Свет Невечерний». «Без суесловия и громких фраз, — писал Владыка, — создайте сначала малое ядро из немногих людей, жаждущих Христа, которые готовы претворять Евангельский идеал в своей жизни. Объединяйтесь для благодатного руководства вокруг достойных пастырей, и давайте каждый в отдельности и все вместе приготовимся для ещё более верного служения Христу... Несколько людей, объединенных такой жизнью, уже есть малая Церковь, Тело Христово, в котором обитает Его Дух и Любовь».

Вновь Владыка был арестован в ноябре 1929 года по доносу Стародубского благочинного и по постановлению Г.П.У. приговорён к 10 годам лагерей.

В июне 1930 года Владыка был отправлен в заключение на Соловки, откуда был освобождён в 1933 году. После освобождения он возглавлял ряд иосифлянских общин на Украине и в самой России, назначал благочинных в Киеве и Вятской епархии, собирая малое стадо. Хотя Владыка перешёл на нелегальное положение, он не снимал рясы, не стриг бороды и волос.

Снова Святитель был арестован в сентябре 1934 года в Херсоне и по постановлению Н.К.В.Д. приговорён к 3 годам ссылки в Северный край, где окормлял духовных чад недавно скончавшегося священномученика епископа Виктора (Островидова).

В одном из писем Владыка сообщал своим чадам о позиции митрополита Петра (Полянского) так: «Извещаю вас, что дедушка Пётр предложил митрополиту Сергию распустить незаконный Синод свой, изменить своё поведение и принести покаяние перед Церковью и собратьями» (это письмо из следственного дела епископа Дамаскина, л. 55). Когда на допросах Владыку спросили, какой церковной ориентации он держится, то после заявления, что он не признаёт митрополита Сергия законным предстоятелем Церкви, он услышал такое замечание чекиста-следователя: «Пока вы не перестанете так рассуждать, не перестанут создаваться контрреволюционные дела против вас».

В июне 1935 года Владыка написал послание к иосифлянским священникам с указанием о необходимости полного перехода на нелегальное положение Церкви. Святителя, находящегося в ссылке в Архангельске, вновь арестовали в начале 1936 года и по постановлению Н.К.В.Д. приговорили к заключению в лагеря.

В заключении в Карагандинском лагере (Казахстан) он работал бухгалтером. В это время уже были запрещены и посылки заключённым и переписка с ними. Владыку с разными этапами переводили с места на место. Отстающих по дороге пристреливали: Святитель, чтобы спасти от этого своего друга-соузника, священника Иоанна, донёс его на себе до стоянки. По постановлению Тройки У.Н.К.В.Д. по Карагандинской области (от 10.09.1937) Святитель был приговорён к расстрелу. Он принял мученическую кончину, будучи расстрелян 2 (15) сентября 1937 года в Караганде.

Причислен к лику святых Новомучеников и Исповедников Российских на Юбилейном Архиерейском Соборе Русской Православной Церкви в августе 2000 года для общецерковного почитания.

Использован материал сайта Православие.Ru
Страница в Базе данных ПСТГУ

Священномученика протоиерея Евфимия

(Горячев Евфимий Никитович, +15.09.1937)

Евфимий Никитич Горячев родился в селе Никольское-Бурнуки Пензенской губернии в 1884 году в бедной крестьянской семье. Ему было четыре года, когда умер отец, а вскоре после этого умерла и мать. Он был единственным мальчиком в семье и остался на попечении сестер. В этом же селе жил его дядя Алексей Горячев с женой Александрой, крестной матерью Евфимия. У них было своих четыре сына, но они с радостью приняли мальчика в дом. Семья была богобоязненная, а Александра даже и среди своих православных односельчан отличалась глубокой религиозностью и рассудительностью. И местный священник советовал, бывало, кому-нибудь из прихожан, когда у тех возникали трудности в семье или с родственниками, или с близкими людьми, когда для правильного решения требовались опытность и рассудительность, пойти поговорить с Александрой.

У священника своих детей не было, и когда Евфимию исполнилось семь лет, он позвал Александру и сказал:

- Александра, отдай мне своего приемыша-крестника. Тебе тяжело. У самой четыре сына, а я его воспитаю.

Александра за это время полюбила кроткого сироту, который нравом был тих и послушен, но сочла, что дальнейшее воспитание в доме священника будет для мальчика полезней, - и согласилась.

Священник отдал учиться Евфимия в сельскую школу, а затем определил в двухклассную школу, которая в тот год была преобразована в семинарию. Живя в семье священника, Евфимий ничем не отличался от крестьянских детей - одевался, как и они, и так же, как и они, ходил в лапотках. Кто знает, - думал священник, - в каких обстоятельствах придется жить мальчику, не имеющему поддержки от родителей. Он считал, что юноше полезно с раннего возраста обучаться навыкам самостоятельной жизни. Учась в семинарии весьма прилежно, Евфимий уже сам зарабатывал, давая уроки в семьях, где родители были побогаче, а дети поленивей. По окончании семинарии Евфимий поступил учителем в школу села Архангельского. Здесь он проработал семь лет и совсем обжился. Село было крестьянское, но в трех верстах от него была железнодорожная станция Чаадаевка, здесь жили семьи служащих, купцов и тех предпринимателей, которые легко находили в дореволюционной России применение своим талантам и трудолюбию. Образованной молодежи сходилось вечерами человек по восемнадцать. Евфимий Никитич, как человек веселый, общительный и к тому же хороший танцор, быстро стал душой местного общества. Здесь он едва не женился. После нескольких лет учительства Евфимия в эти места приехало семейство Поповых. Это были люди состоятельные, они построили лесопильный завод, имели в городе большой дом, капиталы в банке. При этом они были людьми глубоко религиозными и не пропускали ни одной праздничной или воскресной службы. И, пожалуй, больше, чем материальный достаток, они ценили духовную настроенность человека. И потому, познакомившись с местной молодежью, которая стала собираться у них в доме, пожелали свою единственную дочь отдать за Евфимия Никитича, человека хотя и бедного, но благонравного и верующего. Не против была и сама дочь, нравилась и она Евфимию. И местный священник, Александр Федоров, советовал Евфимию жениться на ней. И жена дяди, Александра, говорила: "Зачем упускать свое счастье - женись на ней". Но ее богатство и то, что за ней давали большое приданое, смущали его. Казалось бесчестным жениться на богатой невесте, не хотелось, чтобы люди поминали потом, что он из-за денег женился. Жалованья Евфимий получал тогда восемнадцать рублей, иных доходов у него не было, а этих денег только и хватало, чтобы прожить одному. И брак не состоялся.

Вскоре начальство предложило Евфимию перейти из Архангельской школы в Воскресенско-Лопуховскую, в двадцати пяти верстах от Пензы. Условия были выгодные: двадцать рублей жалованья и восемнадцать рублей пятьдесят копеек за уроки пения и управление церковным хором. В Архангельском вся квартира состояла из одной комнатки, а здесь предлагали пять комнат. По тем временам жалованье и условия были настолько хороши, что на эти средства уже можно было содержать семью. Поскольку жениться на дочери Поповых Евфимий отказался, то дядя с тетей советовали жениться на дочери Константина Кирьянова - Александре. Они торопили с женитьбой, так как считали небезопасным несемейное проживание молодого человека, которому приходится общаться на службе с молодыми женщинами, и очень опасались, как бы его кто не увлек.

Константина Владимировича Кирьянова Евфимий знал с раннего детства, и в чем-то судьбы их были похожи, отчего, может быть, они и любили друг друга. Константин воспитывался в семье своего деда, которого звали Кириан. Дед был строгим, но справедливым, и все сыновья и внуки беспрекословно его слушались. Константин был самым меньшим внуком. И вот когда старшие стали собираться в школу, Костя увязался за ними.

- Что это вы, ребенка привели? - спросил учитель.
- Я не ребенок, я буду учиться, - ответил Костя.
- Да ты же еще маленький учиться, тебе года два подождать надо, - возразил учитель, но все же решил оставить его - пусть попробует. А Костя оказался на диво способным, быстро выучил алфавит и научился читать, затем стал писать по заданию учителя сочинения - и тоже исправно. Учитель решил записать его в число учеников и спросил:
- Ты чей? Как твоя фамилия? С кем ты живешь?

Дети загалдели вокруг:

- А это деда Кирьяна внук.

Так учитель и записал: "Кирьянов".

Крестьяне в тех местах небогаты, семьи большие и поставить всех детей на ноги нелегко, так что многим и не по силам было отдавать детей в школу. А Кирьяна внук, хотя мал годами, а грамоте был научен, и стали к нему ходить крестьяне с просьбами: "Костя, напиши прошение... Костя, напиши письмо..."

Дед ему в этих случаях всегда говорил:

- Костя, к тебе с просьбой пришли, садись за стол и помоги людям. Ты же знаешь, что творить добро - это самое главное дело в жизни.

Константин вырос, стал красивым молодым человеком, женился, работать устроился к богатому купцу Пилибину. И стал замечать купец, что Константин работящ и смекалист, а, главное, честен, что в торговых делах русских купцов до революции почиталось качеством наисущественным: оно и деньги бережет, и за деньги его не купишь. И стал купец ему поручать ответственные торговые дела и большие суммы денег. И наконец отделил, чтобы Константин вел свое самостоятельное дело. Евфимий Никитич вспоминал впоследствии:

"С дядей Костей Кирьяновым мы иногда у дяди встречались. Беседовали. Он выбился из страшной нужды, сам, собственными силами и только своей головой и умом. Видит, что и я из большой нужды встаю на прочную дорогу, настолько верную, что моя, пожалуй, выше и прочнее, чем его... И говорит однажды:

- Нет, Ефим Никитич, не говорите, а ваше богатство козырнее и прочнее. У меня в один момент может все пропасть, а у вас вечный кусок хлеба, вечное богатство!
- Ну уж и нашли богатство! Да я весь тут. И кроме того что со мной, у меня ничего нет!
- Что ж? Вы сами-то весь золото. Если нас с вами поставить на чаши весов, то вы один меня перетянете со всей моей требухой, то есть с моим богатством!"

Уговоренный родственниками, Евфимий поехал посмотреть свою будущую невесту, Александру. Увидел, что нисколечко она его не любит и навряд ли полюбит, не такого ей надо. И роем поднялись мысли: "Хоть ты и обещался дяде с тетей и Константину Владимировичу, не смущайся этим! Беги! Ведь на всю жизнь хочешь связать себя. Лучше какой угодно скандал, но не связывай себя на всю жизнь. Много будешь страдать, это только начало!"

После отъезда Евфимия Константин Владимирович дочери бесповоротно сказал:

- Мое отцовское желание - я тебя замуж отдам только за него.
- Папочка, лучше я умру, но не пойду за него!
- Это отцовская воля! Пойдешь!
- Не пойду!

Не стал отец ее убеждать - время само убедит. А если не время, то вожжи. Через несколько месяцев пришла пора окончательно решать, но Александра никак не хотела выходить за Евфимия. Было ей тогда всего лишь пятнадцать лет, она считала себя красавицей, была избалована и выйти замуж за нелюбимого человека, не красавца и небогатого, казалось ей настоящей каторгой. Упала она перед отцом на колени и стала упрашивать, чтобы он не выдавал ее за Евфимия. Константин принес вожжи, с силой ударил дочь несколько раз, она закричала:

- За кого хочешь отдай, только не бей!

Александре несколько месяцев не хватало до шестнадцати лет. Написали прошение архиерею, тот благословил совершить венчание, и 9 февраля 1909 года их повенчали. Размолвки между ними начались сразу. Теперь, став женой нелюбимого человека, она, как в отместку, не только ему это показывала, но и окружающим. Если шли в гости, то Александра старалась сесть за стол рядом с кем-нибудь, только не с мужем. Если возвращались из гостей, то садилась в повозку или в сани с кем-нибудь - с мужчиной или с женщиной, безразлично, но только не с мужем. Люди это, конечно, видели, и для самолюбия Евфимия такие уколы были весьма чувствительны. И ничего нельзя было сделать, только терпеть, и Евфимий терпел. Александра не любила своего мужа, но в супружестве была ему верна, и когда появились дети, полюбила их со всей беззаветностью материнской любви. Единственный, пожалуй, недостаток в ней, который тревожил Евфимия, была ее неглубокая вера: никогда он не видел ее молящейся со слезами или так, чтобы она обо всем, кроме молитвы, забыла.

Между тем среди молодежи начинали затеваться сходки и кружки, пошли разговоры о социализме, выказывалось все большее недовольство монархическим строем, от сытости жизни и благополучия многим хотелось перемен, хотя бы и революционных. Но главное, что происходило тогда среди образованной молодежи, - это обмеление душ, угасание тяги к духовному, а отсюда невосприимчивость церковных обрядов, непонимание их. С беспокойством смотрел на это священник, воспитатель Евфимия. Знал, как легко увлекает приятельская молодежная среда на путь заблуждений, вся прелесть которых в неиспробованности их. И он решил поговорить с Евфимием.

- Мое последнее великое желание, чтобы ты выбрал духовный путь, стал священником, - заключил он беседу.

Евфимий согласился, и в 1911 году поступил на пастырские курсы в Москве. Проучился он девять месяцев, и в марте 1912 года был рукоположен в сан священника с назначением в сибирское село Ново-Новоселово.

С трепетом сердечным ехал о. Евфимий в родное село молодым батюшкой, страшась уронить себя, растерять ту божественную благодать, которую он получил в таинстве священства. Уже он отчетливо ощущал, что теперь он не простой человек, а Божий служитель. Сразу же по приезде в Бурнуки пришлось быть на свадьбе у родственников, и здесь Александра снова при гостях показала, что нисколько не любит и не уважает своего мужа, хотя теперь и священника.

Тяготы домашней жизни и непонимание женой были как бы червоточиной в сердце, постоянной болью, но он старался преодолеть это в себе, для чего быть прежде всего священником. Причем открылись в нем большие проповеднические дарования, так что крестьяне за сто верст приглашали его, снаряжали подводу и привозили, чтобы только послушать.

Начав служить, о. Евфимий, сам выросший в бедности, не мог смотреть равнодушно и на чужую нужду. И за требы, если крестьяне были бедны, никогда ничего не брал. Поначалу весь доход его был - принесет кто из крестьян крынку молока или немного яиц, но и это домашним приходилось утаивать от него, а если узнает, то обязательно скажет:

- Зачем же вы взяли? У них у самих нужда!

Если видел кого нуждающимся, да еще если семья потеряла кормильца, то в этом случае он отдавал и свое последнее. Очень скоро он и его семья стали испытывать большую нужду. Но о. Евфимий не унывал, добывая средства к жизни наравне со своими прихожанами крестьянским трудом.

Прослужив пять лет в селе Ново-Новоселово, о. Евфимий 11 марта 1917 года был назначен в Никольскую церковь села Большой Улуй. Здесь, в Красноярском крае, вблизи города Ачинска, прошла почти вся его священническая жизнь. Прихожане любили о. Евфимия за бескорыстие, за его верность Богу и Православной Церкви и за проповеди, которые он говорил не заученными раз и навсегда словами, но из глубины сердца, прилагая к произносимому свой духовный опыт. Когда перед исповедью он говорил проповедь о покаянии, о его благодатных дарах, о грехах, отдаляющих человека от Бога, то прихожане становились на колени, и многие, не стыдясь, плакали вслух, сокрушаясь о своих грехах.

5 ноября 1917 года состоялось собрание прихожан одного из благочинии Ачинского уезда, на котором о. Евфимий был избран благочинным. Этот год был началом всероссийской смуты. Смерть могла войти в каждый дом.

"В начале 1919 года, - вспоминал о. Евфимий, - стали расползаться слухи, втихомолку сначала и более смело и настойчиво потом, что между Ачинском и Большим Улуем оперирует какая-то группа, банда, отряд и т. п. Этот отряд многих едущих в Ачинск или оттуда не пропускает, некоторых грабят, а некоторых и убивают. Базой этого отряда называли деревню Лапщиху. Потом все чаще и чаще в устах народа стала раздаваться фамилия Щетинкина как начальника отряда, оперирующего в нашем районе, но еще не бывавшего в Большом Улуе. В конце января или в начале февраля один из граждан села Ново-Еловского привез мне записку, в которой говорилось, что их священник Владимир Фокин взят неизвестными людьми и отвезен в деревню Лодочную. В это же время или немного позднее донесли до меня весть о том, что убит кем-то и еще один священник моего благочиния - священник села Петровского Михаил Каргополов, бывший до принятия сана священника офицером казачьих войск.

В это время некоторые из священников переехали в город Ачинск, в некоторых приходах не было священников, некоторые священники не ночевали у себя дома, а у кого-либо из своих прихожан. Проснувшись однажды утром, я узнал, что наше село Большой Улуй занял со своим отрядом Щетинкин и мы находимся в его власти. Многие из моих прихожан предостерегали меня, чтобы я поберегся - не ездил бы в другие приходы с требами, не выходил бы ночью и т.п. Но я продолжал жить обыкновенной жизнью. Выпадов от лиц отряда Щетинкина против меня тогда как будто не было, по крайней мере, я ничего такого не слышал. Приходилось мне сталкиваться как с представителями отряда Щетинкина, так и с ним самим. Однажды был такой случай. Дело было зимой перед масленицей. За мной приехал на лошади крестьянин нашего села Алексей Киселев и сказал мне, что меня требует Щетинкин. Семейные мои ударились в слезы. Я же собрался и поехал. Привез он меня в дом местного жителя Тихонова. Полон дом был членами отряда Щетинкина. Меня провели в другую комнату. Здесь сидели в два ряда соратники Щетинкина с винтовками и штыками на них. Между ними был прямой проход к передней стене, где за столом, как я догадался, сидел сам Щетинкин. Он пригласил меня сесть, и у нас с ним произошел следующий разговор:

- А на вас, батя, жалоба!
- В чем дело?
- Вы отказались повенчать сына одного гражданина Красновского прихода.
- Раз отказался, то значит была причина к этому. Или жениху не доставало лет до определенного возраста, или у него нет надлежащих документов.
- Нет, у него документы есть, но от нотариуса, а вы требуете метрику.

Я припомнил данную просьбу ко мне и сказал:

- Я его по нотариальным документам повенчать не могу.
- Но почему же? Я сам венчался по нотариальным документам!
- В подтверждение ваших слов могу добавить, и я венчался и венчаю по таким же документам, но этого гражданина повенчать не могу!
- Почему?
- По нотариальным документам можно повенчать только лиц, родившихся в России или вообще в отдаленных местах, указанный же гражданин рожден здесь и крещен в Красновской церкви. Нам же известно, как составляются нотариальные акты. Поехал, допустим, гражданин в город на базар. Берет там первого попавшегося знакомого, поит его водкой и просит его пойти к нотариусу и засвидетельствовать, что его сыну девятнадцать лет. Тот, не зная сына этого и ни разу не видя его, идет к нотариусу, и они пишут надлежащий акт. Вот вам и документ. А нашего брата, попа, потом тянут, ибо установляется, что повенчанному всего лишь шестнадцать лет. Когда субъект не здесь рожден, то я не отвечаю. Если же он рожден здесь, то отвечаю я за неосторожность и отвечаю довольно серьезно перед своим начальством.

Щетинкин рассмеялся.

- А ведь ты, батя, правду говоришь, я сам знаю случаи, когда ваш брат венчает чуть ли не двенадцатилетних по этим документам. Но как же быть? Ведь вы знаете, что в Красновой нет ни попа, ни псаломщика, кто же там напишет метрику?
- Я давал записку к церковному старосте, в которой просил его отпустить из церковного архива метрическую книгу за такой-то год, но жалобщик, очевидно, не нашел нужным сделать так, как я ему предлагал, а предпочел обратиться с жалобой к вам.
- Как же, батя, быть? Хочется удовлетворить мужика. А что, если я вас, батя, попрошу повенчать по имеющимся документам?
-А я вас, Петр Ефимович, прошу не просить меня об этом. Что же будет, если я вас буду просить о делах, касающихся ваших дел, а вы меня будете просить о моих поповских делах? Получится одна путаница.

Щетинкин снова рассмеялся.

- Эка ты, батя, какой несговорчивый. Ну, а если я сам напишу эту метрику, когда буду в Красновой?
- А я вам дам бланк для этой метрики, и когда вы ее напишите, то как вы не поп и не псаломщик, то пусть эту метрику подпишет еще кто-либо, что она с подлинником верна.
- Ладно, так и решим! Эй, дядя, собирайся сейчас с нами, и я тебе выдам нужную метрику! До свидания, батя!

Метрика вскоре была прислана и брак повенчан. В другой раз меня водили к Щетинкину за то, что я отказался повенчать брак из другого прихода на масленой неделе, ибо в эти дни по уставу Церкви браковенчать нельзя. Щетинкин, разобравшись в этом деле, со смехом сказал жалобщикам:

- Слушайте, братцы, я ведь не архиерей, как же я могу впутываться в эти дела?

В следующий раз Щетинкин на сходке просил моих прихожан, чтобы они отпустили меня с ним в село Красново, чтобы я там послужил неделю для красновских постников. Но мои прихожане меня не отпустили: "У тебя, Петр Ефимович, ребята озорные. Взять-то ты у нас попа возьмешь, а вернешь ли его обратно?" Щетинкин на это рассмеялся и меня в Красново не взял.

Но вот с первых недель Великого поста поползли слухи, конечно, шепотом, что из города Енисейска идет какой-то казачий карательный отряд, который уничтожает большевиков и все предает огню и мечу. У меня был тесть, приехавший из России. Однажды вечером он выходит из кабинета и говорит:

- А что-то неладное. Выскочили из переулка какие-то люди и направились сюда, к церкви. Они что-то тащили за собой на санках.

Оглянулись боязливо по направлению к волости и пошли туда, а один направился как будто к нашим воротам.

В это время отворилась дверь и вошел незнакомый человек.

- Здесь есть красные?
- Нет, кажется, нет.
- Давно они ушли?
- Не знаю!
- Мы казаки карательного отряда. Преследуем красных вообще, и, в частности отряд Щетинкина. Вы священник местный?
- Да.
- Командующий отрядом распорядился, чтобы в вашем доме для него и его штаба была квартира. Приготовьтесь!
- Возражать против этого, конечно, не приходится, но, я бы, просил, нельзя ли вам занять другой дом, более поместительный? У меня пятеро ребятишек, все они очень малы, вы их у меня затопчете.
- Ладно, скажу об этом полковнику, но вы, может быть, пойдете и покажете мне более поместительные дома.

Я собрался и, выйдя на улицу, показал ему на здание волости и дом Климовского, куда он и направился.

В это время на улицах было уже очень много казаков. Походив около своего дома, я направился к зданию волости и дому Климовского, которые были расположены через дорогу друг от друга. Казаки толпились больше около дома Климовского. Я вошел в дом, там было много казаков, и в особенности, судя по виду, казачьих офицеров. За это время стемнело. Потолкавшись в толпе, я направился домой. По пути я встретил жителя села Новоселова Черемнова, который был избран заместителем председателя волисполкома при Щетинкине. Он стал просить меня, чтобы я заступился за него, если к тому представится случай, перед казачьим начальством. Я это ему обещал, даже высказал ему уверенность, что его, Черемнова, ничто худое не ожидает, ибо он был, как мне было известно, на очень хорошем счету у населения. Придя домой, я увидел, что моя квартира полна казаками, их командным составом во главе с полковником, и посторонним народом. Полковник был в верхней одежде, увидев меня, он пошел ко мне навстречу.

- Вы, батюшка, вероятно, хозяин здесь? Мы извиняемся, что наделали вам беспокойств своим присутствием или, вернее, вторжением, но, видя, что у вас нам и вам при нас будет не совсем удобно, мы решили перекочевать в другую квартиру.

Я ненадолго остановил его и тут же попросил его быть снисходительнее к населению вообще и к виновным в частности. В особенности стал просить за гражданина Черемнова, указавши на то, что он пользуется уважением и симпатиями населения и, по моему мнению, вряд ли способен на что-либо дурное. Полковник успокоил меня, сказав, что во всем разберется и невиновные не пострадают за эту ночь. С этими словами он удалился, а вместе с ним удалились все посторонние. Остались одни мои семейные. Но мне не терпелось. Я снова оделся и пошел в дом Климовского, где, как я и предполагал, остановились штаб и полковник. Там было полно народа. Я протискался в дом, а потом вместе с другими в верхний этаж дома, где, как потом я узнал, уже началась расправа. Входя по лестнице в верхний этаж, я услышал громкий ужасный крик. Только что я отворил дверь, как услышал:

- Да меня вот и батюшка хорошо знает! - Это говорил житель деревни Баженовки Григорий Кириллович.

Ко мне обратился казак, стоящий около него, с вопросом, действительно ли я знаю этого гражданина и с какой стороны. В это время Григория Кирилловича потребовали к полковнику в другую комнату, куда вместе с ним направился и я. Я сказал полковнику, что Григорий Кириллович мне хорошо известен, имеет большую семью, ни в чем предосудительном не был замечен, но ввиду того, что на войне был фельдшером, Щетинкин мобилизационным порядком принудил стать фельдшером в его отряде.

- В чем его вина? - спросил полковник.
- Мы сейчас встретили его на дороге. Он ехал в Улуй. Мы его окликнули. Он нам ответил: "Свой, товарищи!" - Мы его и привели сюда.
- Отпустите, пусть идет, куда хочет, а ты молись Богу за батюшку, если бы не он, то получил бы и ты горяченьких.

В это время ввели двоих ребят лет по двадцати, моих прихожан из деревни Сучковой. Я сейчас же вступился за них, говоря, что их хорошо знаю, это хорошие ребята и т.д. Но полковник не дал мне договорить:

- Батюшка, не будем мешать друг другу. Вам, поверьте, не место здесь, лучше будет, если вы пойдете домой!

Не успел он это проговорить, как я оказался не то выведенным, не то вытесненным за дверь, за которой вскоре раздались снова крики и вопли.

Я постоял. Рванул дверь, но ее, очевидно, держали. Снова постоял. Сбежал в нижний этаж и, не заходя в комнаты нижнего этажа, поплелся тихо к себе домой.

Не помню, спал ли я эту ночь. Рано утром, до солнечного восхода, я снова отправился к дому Климовского. Между домом Климовского и зданием волисполкома начинается ров и по нему дорога на реку Чулым. Почти на дороге лежали два трупа, раздетые и растрепанные. Один выше, на покатой стороне рва, другой ниже, в самом рву. Около верхнего стояла и хрюкала свинья. Вдруг эта свинья схватила зубами за плечо труп и начала трясти головой и рвать его зубами. У меня от этой картины буквально как бы перевернулись все внутренности. Я бросился в дом Климовского в надежде выпросить у полковника позволение убрать трупы. Но у дома Климовского мне сказали, что полковник и его штаб перешли ночью на другую квартиру. Я направился туда, но там мне сказали, что полковник спит. Я заметался по улице, пробежав торопливо к своему дому и обратно к квартире штаба несколько раз. В это время я заметил еще один растерзанный труп неизвестного мне человека. Я снова бросился к полковнику. Он встал и умывался. Я выпросил у него позволение убрать и похоронить трупы и спросил, что же ожидает село и его жителей? Он ответил:

- А ваш Улуй я сотру с лица земли. Весь выжгу, а население расстреляю по крайней мере каждого десятого, считая баб и ребятишек!
- В таком случае, я надеюсь, что вы не откажете в моей просьбе начать выжигать село с моей квартиры, а при расстреле начать с меня, десятой расстрелять мою жену, двадцатым - моего первого ребенка, тридцатым - второго и так далее до последнего!
- У меня нет, правда, ясных доказательств вашей виновности. Ваш дом и ваше семейство будут из общего числа исключены!
- Полковник, подумайте, что вы говорите! А разве у вас имеются ясные доказательства виновности каждого ребенка, каждой женщины, каждого жителя?
- А! Пустая трава из поля вон!

Полковник умылся и сел пить чай. Я же за это время страшно разнервничался. Плакал, умолял пощадить граждан, лучше расстрелять меня и мою семью. Ползал на коленях. Полковник сначала шутил, потом начал успокаивать меня, приглашал пить с ним чай, плюнуть на все. В этот же день был собран сход жителей села Большой Улуй. Офицер штаба сказал им:

- Я не знаю, что предпримет полковник для того, чтобы наказать вас, но думаю, что вам мало не будет.

Я вызвался снова просить полковника за жителей. Снова побежал к нему. Полковник был уже в умиротворенном настроении и обещал мне, что больше никаких репрессий по отношению к большеулуйцам не будет, что и исполнил".

Время было страшное, беспощадное. В тех же местах неподалеку от села Бирилюссы служил священник Трофим Кузнецов. Однажды в январе в село въехал отряд красных; расспросив, где дом священника, красноармейцы направились прямо к нему; вошли в горницу и, ничего не объясняя, приказали:

- Ну, отец, давай собирайся. Пошли.

Священник оделся, они усадили его на телегу и увезли из села. Наутро выяснилось, что палачи привезли о. Трофима на кладбище, привязали к березе и затем каждый выстрелил в него.

Однажды вооруженный отряд стал обстреливать Большой Улуй, стреляли так сильно, что кое-какие дома начали загораться. Матушка Александра собрала детей и спустилась с ними в подпол, а о. Евфимий сказал:

- Я иду в храм.

За ним увязалась старшая дочь Антонина, схватилась за рясу, не отпускает. Пришлось идти вместе. Пожар был местами уже столь силен, что у о. Евфимия от жара вспыхивали волосы на голове.

Отец Евфимий вошел в храм, прошел в алтарь, открыл Царские врата и начал молиться. Только двое было их в храме: священник у престола и ребенок на коленях перед алтарем. Девочка плакала и просила Бога их всех пожалеть. Отец Евфимий говорил впоследствии: "Это детская молитва спасла село".

В Сибирь советская власть пришла в 1922 году, и вместе с нею пришло обновленчество. За сопротивление живоцерковникам о. Евфимий обновленческим УЦУ (Уездное Церковное Управление) 21 ноября 1922 года был отстранен от должности благочинного. Созванный тогда съезд священников и прихожан благочиния постановил оставить его в этой должности, но о. Евфимий отказался, поскольку часть приходов и духовенства перешла в обновленчество, а он продолжал служить по-старому, не обращая внимания на распоряжения обновленческого УЦУ. Тогда обновленцы решили применить к о. Евфимию меры церковно-дисциплинарные. Постановлением Ачинского УЦЕС (Уездный Церковный Епархиальный Совет) от 20 июля 1923 года и резолюцией Красноярского ГУБЦЕС (Губернский Церковный Епархиальный Совет) он был уволен заштат и запрещен в священнослужении. Но о. Евфимий продолжал служить как служил. Тогда обновленцы обратились к гражданской власти. Распоряжением ГУБЦЕС и резолюцией обновленческого архиепископа Георгия Жука о. Евфимий назначен был к высылке из пределов Ачинского округа. Обновленцы ждали, что власти арестуют непокорного православного священника, но этого не произошло, и тогда 25 января 1924 года протоколом ЕЦС (Епархиальный Церковный Совет) о. Евфимий за сопротивление обновленчеству был лишен священнического сана. Но он продолжал служить, не обращая внимания на угрозы и прещения. Обновленцы, однако, не оставили попыток изгнать православного священника, и в конце концов в августе 1924 года он был арестован и заключен в Ачинскую тюрьму, где пробыл месяц, а затем отправлен в тюрьму при Красноярском ГПУ, где пробыл два месяца. Возвратился о. Евфимий в село Большой Улуй в начале декабря. В его храме служил обновленец, и все храмы в округе были захвачены обновленцами, и о. Евфимию служить было негде.

Весной 1925 года в Красноярск прибыл православный архиерей, епископ Красноярский и Енисейский Амфилохий (Скворцов). В апреле о. Евфимий приехал к нему, и владыка благословил его служить, где представится к тому возможность. А прихожанам Большого Улуя велел объявить, что о. Евфимий имеет благословение законного православного архиерея служить в храме службу Божию.

Известия о прибытии в Красноярск православного архиерея, о его благословении, данном о. Евфимию, дошли до прихожан Большого Улуя, и они принудили обновленца покинуть село. В Великий Четверг 1925 года отец Евфимий стал служить в прежнем храме настоятелем. К июню все четырнадцать церквей благочиния вернулись в православие. 21 января 1926 года состоялось собрание благочиния, на котором прихожане вновь избрали о. Евфимия благочинным. 23 июня епископ Амфилохий утвердил выбор церковного народа.

Обновленчество, хотя и было потеснено, но, энергично поддерживаемое властями, не исчезло, бороться с ним православные могли только словом, и епископ стал посылать настоятелями соборов больших городов епархии исповедников православия. Стойкость о. Евфимия, его верность Православной Церкви в условиях гонения, личная беседа с ним убедили архиерея назначить о. Евфимия настоятелем городского собора. 26 июня 1926 года епископ перевел его в Троицкий собор города Ачинска.

После смерти Патриарха Тихона и ареста Местоблюстителя митрополита Крутицкого Петра возник григорианский ВВЦС (Высший Временный Церковный Совет), претендовавший административно возглавить Церковь. Ачинское благочиние и церковный совет Свято-Троицкого собора просили о. Евфимия и старосту собора Сергея Митрофановича Байнова выяснить, насколько каноничны данные претензии ВВЦС на управление Церковью. В ноябре 1927 года они выехали в Москву. Прежде всего они посетили митрополита Агафангела (Преображенского) в Ярославле, затем дважды побывали в Москве у митрополита Сергия (Страгородского), трижды встречались с епископом Звенигородским Филиппом (Гумилевским) и, наконец, присутствовали в качестве гостей на четырех заседаниях григориан, проходивших в Донском монастыре. Суждение, вынесенное о. Евфимием о григорианстве, было вполне однозначно, но спутник его мыслил иначе, предполагая, что соборная община может приобрести множество благ от признания ВВЦС.

Отец Евфимий подробно объяснил ему, что ВВЦС неканоничен, что единственная цель этого административного новообразования - внести разлад в Церковь, и делается это с согласия безбожных властей, потому что некоторые епископы пытаются служить и советской власти, и Богу.

- А в старой Церкви были офицеры и дворянство, которые вовсе не верили в Бога, - неожиданно возразил Байнов, полагая, вероятно, что наличие в дореволюционной России неверующих и маловерующих людей, которые, однако, посещали храм, вполне оправдывает любое сотрудничество епископов с безбожной властью.

- Но старая власть, - возразил о. Евфимий, - не гнала Церковь, как нынешняя советская, а я буду всегда на стороне такой власти и таких людей, которые дают свободно веровать.

После их возвращения в Ачинск было созвано приходское собрание. На нем выступили Байнов (он предложил общине признать ВВЦС) и о. Евфимий, который подробно объяснил, почему этого делать нельзя. Община собора отказалась признать ВВЦС, а за ней и все храмы благочиния.

В 1929 году гонения на Церковь, не затихавшие вполне и раньше, резко усилились. Воинствующее безбожие действовало всеобъемлюще, спеша погрузить все стороны земного бытия человека в свою ужасающе гнетущую, безблагодатную атмосферу, иногда действуя с помощью демонстрации ошеломляющего душу бесстыдства. Не раз, бывало, в те годы матери задергивали занавески на окнах и, бросаясь к детям, говорили: "Не выглядывайте на улицу, не смотрите!" В это время совершенно голые, мужчина и женщина, нацепив кумачовые полосы с надписью "Долой стыд и совесть!" шли по улицам Ачинска. И так ходили в течение нескольких дней. Для небольшого сибирского городка явление невиданное, верующими оно воспринималось как предвозвестие прихода антихриста. В 1929 году власти попытались сбросить колокола с Троицкого собора, но прихожане не дали. Люди густо устелили землю своими телами, заняв все пространство внутри церковной ограды. Безбожники на время отступили.

Гонения обрушились на священника. Власти отобрали дом. После долгих поисков семья нашла в глухом конце города баню, и в ней поселись о. Евфимий с женой и семеро детей. Вещи и домашний скарб - все к этому времени было властями отобрано. Вместо постели сшили мешки, наполнили их соломой, получился большой матрас, на нем все дети и спали. В углу стоял маленький столик, в предбаннике были сложены дрова. 30 ноября 1929 года о. Евфимия арестовали. Жена была в отчаянии: он был кормильцем, а теперь она осталась одна, никто из детей не работал, а их было семеро. Они остались почти буквально в холоде, голоде и наготе. Отчаяние было такое, что Александре не раз приходила в голову мысль затопить печь, закрыть ее с головешками, чтобы разом и себя, и детей уморить и не мучиться.

Но Господь их не оставил, прихожане после ареста о. Евфимия стали приносить продукты, и их хватало для семьи и для передач в тюрьму. Старшая дочь Антонина пошла навестить отца. Подошла к тюрьме. У ворот часовой с винтовкой, на улицу выходят тюремные окна, полуподвальные, но конвоир к ним близко не подпускает.

- Иди, девочка, отсюда!
- Пожалуйста, скажите, где мой папа? Я хочу только голос его услышать. Скажите, какое окошко?
- Иди, девочка, отсюда, - повторил конвоир, - нам не велено разговаривать. Иди отсюда!
- А почему вам не велено разговаривать? - спросила девочка.
- Потому что я на посту.
- Может быть, вам нужно кого-нибудь убить, то вы меня убейте, а папу не убивайте. Пожалуйста, отпустите его! - И нагнувшись поближе к окошкам, крикнула: - Папочка!

Оказалось, о. Евфимий был совсем близко. Он услышал и ясно, внятно сказал:

- Подальше отойди от окна, а не то не этот конвоир, так еще кто-нибудь выстрелит.
- Папочка, скажи мне что-нибудь, - попросила девочка.
- Вы хоть что-нибудь ели сегодня? Что вы сегодня ели? - спросил он.
- Папочка, да мы и тебе принесли, - отвечала она.

Начались тяжелые допросы в тюрьме. Отца Евфимия обвиняли в том, он, "не являясь сторонником советской власти, вел систематическую антисоветскую агитацию", говорил прихожанам, что "советская власть заставляет отречься от Бога и от Церкви". Следователи в обвинительном заключении писали, что о. Евфимий "не только не любит власти, ее мероприятий и коммунистов вообще в настоящее время, но в прошлом, в период колчаковской реакции, вел с ними активную борьбу путем выдачи партизан и сочувствовавших советской власти лиц карательному отряду Колчака".

Отец Евфимий пространно ответил на все обвинения и все их отвел. Заканчивая свои объяснения, он написал: "Всякого, кто хотел бы утверждать и говорить, что у меня еще были какие-либо сношения с представителями или участниками колчаковской реакции, я считаю и называю лжецом и те слова и донесения ложью. Если бы мне пришлось и погибнуть, я погиб бы с мыслью, что никому и никогда намеренно не сделал зла".

Были вызваны свидетели, показания которых лишь подтвердили невиновность о. Евфимия. Был вызван друг о. Евфимия священник Никита Сторожев. На вопросы следователя о. Никита ответил немногословно:

- Мы вели разговоры преимущественно о пасеках. За этими разговорами также вели разговоры и о жизни. Говорили, в частности, и о налогах. О том, что налоги непосильные...

После заключения о. Евфимия в тюрьму к нему в камеру посадили осведомителя Александра Агафонова, который стал убеждать священника отказаться от сана.

- Многие священники сейчас, - говорил он, - работают бухгалтерами, секретарями...

На его доводы о. Евфимий ответил:

- Бросить священство - никогда не брошу! Служу я по убеждению. Может быть, будет время, когда нас будут возить под соломой, под назьмом, чтобы совершать службы в подвалах или даже ямах, и тогда я не брошу служить. Советская власть преследует христианство. Христианство останется. Возможно, останутся только одни сильные, которые сумеют возродить христианство. Были в древности такие периоды, когда христиан сжигали, но несмотря на это, в катакомбах, в подвалах христиане остались, и христианство восторжествовало.

- Сейчас вырастет молодое поколение, и оно бросит заниматься религией, - заметил Агафонов. - Ребенок с молоком матери впитает в себя идеи христианства, - возразил о. Евфимий.

23 февраля 1930 года Особое Совещание при ОГПУ постановило заключить о. Евфимия на три года в сибирский концлагерь. Условия в концлагере были таковы, что вышел оттуда о. Евфимий едва живым.

Когда он вернулся, жена его написала старшей дочери Антонине: "Еще один нахлебник приехал".

Для дочери было настолько прискорбно прочитать эти слова, что она заболела и попала в больницу. Но мысль о том, что отец где-то рядом и у него, может быть, нет пропитания на сегодняшний день, не давала покоя. И, не долечившись, она выпросилась из больницы, чтобы идти просить помощи у своего начальника-управляющего. Он в прошлом был красным партизаном, и ничего хорошего она от него не ждала, тем более теперь, когда все знали, что ее отец-священник вернулся из лагеря. Всю дорогу Антонина усердно молилась, и когда вошла в кабинет, он, не дожидаясь просьб ее, сказал:

- Мы вам муки дадим двадцать килограмм, вам отвезут ее на станцию, вы ни о чем не беспокойтесь.

Антонина смотрела на него, и словно тот же был перед ней, и словно другой, святой, человек. Не того она ожидала. Это был 1933 год, когда и она голодала, и люди тысячами умирали от голода. Погрузили мешок, привезли, донесла она его до баньки, где жил отец-священник с семьей, и остановилась в сенцах, не решаясь войти. Отец Евфимий услышал, будто вошел кто, а дальше не идет, вышел взглянуть. Дочь упала перед ним на колени и стала за себя и за мать просить прощения:

- Папочка, прости! Прости! Прости!

Отец Евфимий наклонился, поцеловал ее в голову и сказал:

- Только я один во всем виноват, никто из вас ни в чем не виноват. Встань, ради Бога, не могу видеть тебя на коленях. Все страдания из-за меня, и вам приходится из-за меня терпеть.

Антонина встала. Ребятишки, голодные, как галчата, глядят, обнялись отец с дочерью, плачут. В это время вошла матушка Александра - она хотела чашку отрубей выпросить и вернулась ни с чем.

- Мама, вот мука, не ищи нигде ничего. Никто у тебя не нахлебник, это все вам - ешьте, ради Бога.

И так, милостью Божией, дочь их поддерживала.

Собор в Ачинске был закрыт, и пришлось искать другого места. Прихожане скрипачниковской церкви позвали служить к ним. Переехали, и с 16 января 1933 года о. Евфимий начал служить. Но недолго он прослужил, в апреле храм в Скрипачниковском был властями закрыт. Для о. Евфимия и его семьи наступили тяжелые дни. "Ужасное время было, что и говорить! - писал он позже в письме к дочери. - Недаром, уходя оттуда (из Скрипачниковского), я просил Бога: "Господи, не допусти меня скоро возвращаться! Пошли мне смерть, но не допусти возвратиться!" Ужас был полный! Тут ребятишки мрут с голоду, а тут я еще объедаю их! Тут я был виноват - что я не плотник, не кузнец, не чернорабочий... Доказывая всю мою ненужность, матушка говорила и то, что Женю (старшего сына, которому было в то время семнадцать лет) выгонят (с работы) из-за меня, что Женя ворчит и не знает, как отделиться от меня. Одним словом, ужаснее ужасного!!!"

Чтобы не обременять семью, о. Евфимий решил на время уйти. Зима, самые морозы. Он собрал все свои пожитки - столярный инструмент (все железо и дерево) - это все нужное и оставлять нельзя. Поклажи набралось два мешка, не менее трех пудов. Попробовал поднять - тяжело, не дойти с ними до Ачинска. Но с Женей, сыном, попрощался, еще утром, когда тот уходил на работу. Если еще остаться, то сын придет домой обедать, увидит, что отец еще не ушел, и будет недоволен. Простился с женой, с младшими детьми - никто не удержал, не попросил остаться, а как на то он надеялся, ведь никак ему с такой поклажей не дойти по лютому морозу до города.

Взвалил о. Евфимий мешки перевязкой на плечи и вышел. Прошел версту, а казалось, десять - так тяжело, и все оглядывался: не выйдет ли кто из домашних, не позовет ли вернуться? Уже и сын должен прийти, сядет обедать, узнает, что он только что вышел, примется догонять, вернет, ведь такая на дворе непогода. Так прошел о. Евфимий пять верст - и все оглядывался. Но никто не бежал его возвращать, пустая дорога, ни впереди никого, ни позади. Да и кто теперь пойдет пешим под ночь. Так он дошел до первой деревни.

Смеркалось. Надо бы зайти заночевать, но не было денег, нечем было заплатить за ночлег, и он, миновав деревню, отправился дальше. Наступила ночь, мороз с каждым часом становился сильней, а сил двигаться дальше все меньше. Без отдыха мог пройти полверсты. Пока шел - изнемогал от напряжения, весь становился мокрым, а когда садился отдохнуть - мороз моментально проникал сквозь ветхий пиджачишко, пронизывая насквозь. Не доходя до Ачинска верст десять, изнемог окончательно. Твори, Бог, волю Свою, нет сил идти. Посидел минут пять. Слышит, едет кто-то. Смотрит - по дороге в Ачинск едет мужик вразнопряжку порожняком. А у о. Евфимия нет сил встать навстречу. Проехал было, но остановился, спрашивает:

- Кто сидит?
- Человек.
- Чего сидишь?
- Идти не могу.
- Замерзнешь!
- Наверное.
- Давай десять рублей! Довезу! - подошел.
- Если бы у меня был рубль, я сейчас зашел бы в Малый Улуй на станцию и доехал бы до Ачинска, но у меня и рубля нет.
- А кто ты?
- Бывший соборный поп.
- Как же ты очутился в таком положении?

А ему уже и разговаривать лень и ко сну клонит. Тот постоял, постоял и говорит:

- Ну, садись вот на заднего коня.

А батюшка уже и подняться не может. Мужик посадил его, положил мешки в сани и понесся вскачь. Удивительно, что о. Евфимий не только не хворал после этого, но и не обморозился, а мороз был жестокий.

Все церкви в округе закрыли, негде стало служить. В мае 1934 года Покровской церкви дальнего села Бея выпросили у архиепископа Ачинского и Минусинского Дионисия (Прозоровского) о. Евфимия, чтобы служил у них.

Мужики сами перевезли о. Евфимия и его семью в Бею, и он начал служить; вскоре архиерей назначил его благочинным 5-го округа Минусинского викариатства. Преследования начались сразу же после приезда в Бею, хотя теперь о. Евфимий говорил проповеди редко, хорошо зная, насколько превратно и пристрастно понимают его слова агенты власти. Во всех проповедях старался держаться строго духа церковности. Взрослым он объяснял подробно, насколько важны таинства причащения и исповеди, без которых человека может постигнуть духовная смерть, детей убеждал остаться смолоду исполнять заповеди Божии. Он был счастлив служением в храме, с которым душа за эти многие годы срослась. Но он уже видел, что советские власти налогами и поборами добьются разорения храма, когда не останется средств на закупку свечей, масла для лампад, муки для просфор, дров для отопления. Отец Евфимий видел, что власти пойдут до конца в своих намерениях разорить храм и поддерживающих его материально прихожан. Он несколько раз советовал прихожанам перейти служить в дом, но они убедили священника, что найдут возможность содержать и поддерживать храм. Однако безбожники не оставили своего намерения, и 30 июля 1935 года, перед празднованием памяти преподобного Серафима Саровского, Бейский исполком постановил богослужение в храме "без производства полного капитального ремонта... считать невозможным. Здание церкви до окончания церковным советом капитального ремонта закрыть". Причем обязали прихожан через два дня приступить к ремонту. На Ильин день в церковь пришел председатель сельсовета и сообщил, что будет сейчас опечатывать храм. Отцу Евфимию приказали немедленно покинуть церковную сторожку. Из храма позволено было взять старенькую, штопаную-перештопаную ризу и некоторые богослужебные книги. К вечеру о. Евфимий с семьей переехал на край села, где снял комнату, не имевшую отдельного входа, так что надо было проходить через комнату хозяина дома. Через три дня к священнику пришел сотрудник НКВД и предупредил, что если он немедленно не пропишется на новом месте, то будет приговорен к шести месяцам исправительно-трудовых лагерей. Отец Евфимий тут же собрался и пошел в паспортный стол, но он был закрыт. В тот же день о. Евфимию было предъявлено обвинение в нарушении паспортного режима. Суд приговорил его к шести месяцам исправительно-трудового лагеря. Он подал жалобу, сославшись на невозможность в тот момент прописаться. Кассационный суд оставил приговор в силе, снизив наказание до ста рублей штрафа.

После закрытия храма о. Евфимий и церковный совет послали во ВЦИК телеграмму с просьбой разрешить проводить ремонт, не прекращая богослужений. Ответа не было, и они послали повторную телеграмму, а вслед за ней письмо во ВЦИК от общины. Но никакого ответа не получили, и священник стал подозревать, не задержаны ли все эти телеграммы местным начальством в Бее, и просил прихожан опустить письмо за пределами района.

Верующие стали просить у местных властей другое помещение для совершения служб. Исполком отказал: "Нет у нас для вас помещений". Верующие сказали, что сами найдут. "Ищите, - ответили безбожники, - и если оно нас удовлетворит, тогда разрешим".

Лишившись храма, прихожане приходили теперь к о. Евфимию домой, что приносило немало хлопот хозяйке дома, и он стал подыскивать другое жилье и месяца через два переехал с семьей в дом с отдельным входом и довольно большой комнатой, где можно было крестить, отпевать, а со временем и служить.

Члены райисполкома тем временем постановили "договор на аренду здания бейской церкви" с общиной верующих расторгнуть. И на Рождество Христово о. Евфимий служил в своем доме, в новоустроенной домашней церкви. Присутствовало человек двадцать. В следующий раз служил всенощную и литургию на Крещение. Служил ночью и окончил на рассвете. В конце службы он сказал в проповеди:

- Братья и сестры, нам приходится служить воровски, как изгнанникам, и в этом виноваты вы сами, своим слабоверием, тем что отступили от Церкви. Вы все боитесь. Вы пугаетесь, если кто вам покажет мизинец, а если уж топнет ногой, то вы от страха в землю готовы зарыться, а нужно все невзгоды переносить с терпением, как наши апостолы, как терпели старообрядцы при царском правительстве, они готовы были тайно в соломе перевозить священников, чтобы только служить. Вот и нам, возможно, придется служить и в тайге, и в подполье, все терпеть, все переносить.

С каждым годом, с каждой волной арестов священнослужителей и верующих, Российская земля духовно нищала, отемнялась нравственно, помрачалась разумом. На людей, оставленных советской властью для тяжелого труда на земле, горько было смотреть. Однажды кто-то в присутствии священника начал возмущаться, что вот теперь родители не крестят детей. Отец Евфимий хотел промолчать, но не выдержал:

- Не крестят... А вот если бы пришла другая власть и начала бы зверски убивать всех некрещеных детей, тогда мы стали бы возмущаться, глядя на эту ужасную нелепость. А между тем, мы не возмущаемся тем, что убиваем сами души своих детей, лишая их крещения и тем лишая их жизни вечной. Если бы избиение некрещеных было бы недалеко от нас, то мы поторопились бы скорее окрестить своих детей, бросились бы все к священникам. А между тем, мы совершенно не обращаем внимания, что ужас смерти у каждого из нас за плечами. И не торопимся приготовить ни себя, ни детей своих к встрече с этим ужасом.

Вера. Вера православная. Для всякого человека, а для русского человека в особенности, это необходимейшее содержание души и всей жизни. Без веры русский человек начинает беспрерывно жаловаться и беспредметно унывать. В окружающем мире он действует уже как слепой, но при этом не обращается за разрешением своих жизненных вопросов к Богу. И, как всякого человека, надеющегося более на людей, нежели на Бога, его ждет разочарование.

Отец Евфимий смиренно выслушивал жалобы прихожан, хотя сам жил с семьей впроголодь, но однажды сказал:

- Мы всегда только жаловались и жалуемся. Помните, как в начале революции вы жаловались на богачей и нанимателей? Сколько было разговоров и вариаций: "А хорошо нам было, когда мы на вас работали за пять фунтов в день?" А ведь кроме этих пяти фунтов, во время нашей работы богач кормил еще нас раза по три в день. А теперь вы жалуетесь, что вам приходится работать только за один килограмм в день и советская власть более ничего не дает. Не жаловаться нужно, а исполнять заповеди и все терпеть. У нас в том положении, в котором мы оказались, не остается выхода, как терпеть советскую власть и все приносимые ею неустройства. Если уж нас объявили бревнами, предназначенными для строительства государственного здания, то у нас уже нет выхода, как терпеть, пока все не построится.

Годы, проведенные в тюрьме, непосильный труд в лагере и голод подорвали здоровье. Отец Евфимий начал болеть, в 1936 году с ним случился инфаркт и он слег. Старшая дочь, Антонина, посетила его; видя, что положение серьезное, она стала его упрашивать сфотографироваться. По своему смирению, считая себя ни во что, батюшка никогда не фотографировался, у него была единственная фотография, сделанная еще в молодости.

- Ты же не поставишь мою фотографию на виду, - сказал о. Евфимий.
- Папочка, да что я! Да разве я могу не поставить твою фотографию на виду? - возразила дочь. Отец Евфимий согласился и, когда ему стало лучше, сфотографировался.

Приближался Великий пост, и о. Евфимий решил служить открыто - во всяком случае, в первую неделю поста, на Вербное воскресенье и на Пасху, а после, как Бог даст. Служил он, не спрашивая разрешения властей, но перед самой Пасхой подал заявление, чтобы разрешили служить на Пасху, на Фомино воскресенье и на Радоницу. А про себя решил: разрешат или нет - все равно буду служить, а власти хотя бы не скажут, что не просил разрешения. Отвратительным раболепством было бы отказаться от церковной службы на Пасху. Верующие собрались в дом священника пораньше, человек тридцать. Началась пасхальная заутреня; около двух часов ночи в дом ворвались сотрудники НКВД с обыском. Все присутствовавшие были переписаны, а священник арестован. При обыске у священника изъяли личную переписку, церковную книгу с регистрацией рождений, смертей и браков, приходно-расходную книгу, церковную кружку, в которой было сто пятьдесят рублей, тысячу двести свечей, семьдесят крестильных крестиков, пятьдесят пять книжечек для церковных поминаний и ветхую ризу.

Пересмотрев все отобранное, власти обнаружили, что священник аккуратно вел все записи рождений, браков и смертей. Сравнили их по книгам, хранящимся в сельсовете. Оказалось, что в сельсовете не зарегистрировано за 1934 год пятнадцать человек родившихся и девять умерших; за 1935 год не зарегистрировано одиннадцать умерших. Обвинили священника, что вопреки запретам советской власти он вел "регистрацию гражданского состояния" и тем "вредил советскому государству, втягивал в преступления часть колхозников и трудящихся единоличников..."

В тюрьме о. Евфимий в объяснительной записке писал: "Если меня необходимо обвинить - покоряюсь этому с радостью. По окончании следствия прошу меня из-под ареста не освобождать, потому что, освободившись, я снова буду чувствовать себя обязанным исполнять свои священнические обязанности, то есть и крестить, и отпевать, и совершать другие требы".

В мае следствие было завершено и священника перевели из дома предварительного заключения в Бее в Минусинскую тюрьму. Его обвинили "в том, что он, будучи священником, собирал у себя на квартире верующих и совершал богослужения, на которых высказывал антисоветские речи..." Отец Евфимий признал, что действительно дома служил, но все иные обвинения отверг. В августе 1936 года Особое Совещание при НКВД приговорило его к трем годам лагеря. В конце августа он был отправлен с этапом в карагандинские лагеря. В степи о. Евфимия сняли с этапа и отрядили перегонять к озеру Балхаш стадо овец. Затем он был заключен в лагерь неподалеку от станции Долинка. Через год, летом 1937 года, против о. Евфимия было начато новое дело. Он был в то время в лагерной больнице и успел отправить домашним свое последнее письмо. Писал, что состояние его здоровья тяжелое, кроме того, потерял очки и их раздавили, так что он теперь слепой. Украли обувь, белье и, наверное, выбросят из больницы раздетым, потому что его надо кормить, а он уже числится не за лагерем, а за оперчастью как подследственный. Вскоре о. Евфимий был приговорен к расстрелу и 15 сентября 1937 года расстрелян.

Иным был путь друга о. Евфимия священника Никиты Сторожева, также принявшего смерть в заключении. Да и характера о. Никита был совершенно иного. Родился он в 1885 году в селе Ново-Жуковка Вольского уезда Саратовской губернии. Окончил учительскую школу. Избрав путь священства, он должен был жениться, потому что уходить в монастырь не собирался, а рукополагать для приходской церкви священника неженатого тогда было не принято. Но не было у Никиты невесты и был он настолько стеснительного характера, что с девушками не знакомился. Поехал он искать невесту в Пензу в институт благородных девиц. Там он и познакомился со своей будущей женой Валентиной. Родители Валентины были крестьяне, она у них - единственная дочь, и сами они уже в преклонном возрасте и очень опасались, что с их смертью войдет в жизнь дочери черная нужда, так что всю жизнь она будет вынуждена заниматься непосильной работой. И решили дать ей образование - продали корову, кое-что из имущества и внесли первый взнос в институт благородных девиц, решив - пусть получит воспитание и образование, может, потом станет воспитательницей в доме какого-нибудь богатого купца или иное какое найдет приличное место. Знали родители, что детей она любит, значит, сможет хорошей быть воспитательницей. Конечно, думали и о том, что, может, и для нее найдется достойный молодой человек.

Женихи в пансион ездили часто, но прежде чем отдать невесту, начальство пансиона наводило о женихе и его семье самые подробные справки, так как отдание за жениха с плохой репутацией могло повредить репутации пансиона. Никите Сторожеву показали будущую невесту, она ему понравилась, поехали к ее родителя, и те благословили венчаться. Они обвенчались. Но оба оказались настолько стеснительны и стыдливы, что всю жизнь прожили как брат и сестра. Но без детей не остались.

Пришла однажды к Валентине девушка, помогавшая ей по хозяйству, и сказала:

- Матушка, женщина просится пустить ее в баньку.

Дело было зимой. Валентина без раздумий сказала:

- Почему в баньку? Пускай идет в дом.
- Она не хочет, она хочет в баньку, - ответила девушка.
- Ну, может, она хочет помыться, - недоумевала Валентина, - тогда помоги ей.

Прошло два дня, и девушка со смущением сказала:

- Матушка, стыдно сказать, но у нас ребенок в баньке появился.
- Это надо же, - говорит Валентина, - ну так покорми его.
- Я все сделала. Женщина просит оставить ребенка на несколько дней, пока она на работу устроится.
- Хорошо, пусть оставит. Надо будет только как-нибудь обо всем этом отцу Никите сказать.

Сели они за стол ужинать. Валентина хочет сказать и не может, так что уже и о. Никита заметил и спрашивает:

- Вы, наверно, хотите мне какой-то вопрос задать?
- Да, хочу, - едва выговорила она.
- Пожалуйста.
- Батюшка, у нас ребеночек есть.
- Какой ребеночек?
- Вот попросилась одна женщина и в баньке оставила ребеночка.
- Ну оставила, так надо крестить. Когда родился ребеночек? - И посмотрел в святцы. - Прокопий будет.

Так и окрестили ребеночка. И стал он у них как родной, из прихожан и не сомневался никто, что это их сын. А женщина не вернулась. Когда мальчику было лет шесть, через село Большой Улуй, где служил тогда о. Никита после того, как о. Евфимия перевели настоятелем в Ачинск, проезжал обоз с детьми. Везли корейских детей, круглых сирот. Стоял обоз в селе несколько дней. И вот шли о. Никита с женой и маленьким Прокопием мимо обоза. Видят, на телеге лежат, как полешечки, дети, завернутые в тряпье. Ротики открывают, голодные.

Возчик, сопровождавший их, говорит:

- Люди, возьмите по ребеночку, воспитайте. Ведь это круглые сиротки погибают. Ведь они маленькие, их кормить надо!

Прокопий подошел к телеге, взял матушку за руку и сказал:

- Мамочка, возьмем одного ребеночка!

Она отвечает:

- Которого?
- А вот этого.
- Ну раз ты выбрал... братика... или сестричку - мы дома посмотрим...

Взяли, оказалась девочка. Назвали Марией, крестили. Воспитывали как свою, всему ее научили. И были эти дети о. Никите и матушке Валентине как родные и великим утешением - благодарное детское сердце глубоко отзывалось на истинную любовь, какую они видели со стороны священника и его жены.

Отца Никиту арестовали в 1935 году. Концлагерь находился неподалеку от Кемерова. Здесь о. Никита тяжело заболел воспалением легких. Узнав об этом, Валентина срочно собралась и поехала, и они еще раз в этой жизни увиделись. Вскоре о. Никита скончался, и администрация лагеря разрешила жене взять его тело для погребения.

Использован материал информационно-аналитического портала Саратовской епархии
Страница в Базе данных ПСТГУ
** ФОТО!!!

Священномученика иерея Виктора

(Басов Виктор Петрович, +15.09.1937)

Священномученик Виктор – Виктор Петрович Басов – родился 29 октября1892 года в селе Городец Нижегородской губернии и происходил из семьи диакона. По окончании Духовной Семинарии он несколько лет служил псаломщиком. В 1918 году Виктор был рукоположен во диакона, а в 1925 - во иерея. Он служил в одном из сел Арзамасского района Нижегородского края, с 1931 года- в храме в селе Ефимьеве Богородского района. 17 апреля 1935 года по доносу одного из жителей села отец Виктор был арестован и заключен в тюрьму в Горьком. Он был обвинен в выступлениях против колхозов, произнесении «антисоветских» проповедей, помощи крестьянам в составлении жалоб на неправильное налогообложение. Во время заседания спецколлегии краевого суда 1 июня священник сказал: «Виновным я себя не признаю... Я твердо держусь правила не выступать против какой бы то ни было власти». Он был приговорен к 5 годам ИТЛ.

30 августа 1937 года отец Виктор был арестован в лагере как сторонник «контрреволюционной группы» священномученика епископа Дамаскина (Цедрика) и обвинен в «систематическом ведении контрреволюционной деятельности... направленной на дискредитацию политики партии и правительства и на свержение существующего строя». Поводом для ареста послужило пение «церковных песен» (канона Пасхи) вместе со священномучеником Иоанном Мельниченко. Отец Виктор не признал себя виновным в контрреволюционной деятельности. Тройка УНКВД по Карагандинской области 10 сентября 1937 года приговорила иерея Виктора Басова к высшей мере наказания. 15 сентября 1937 года приговор был приведен в исполнение, священник расстрелян. Священномученик Виктор был прославлен в лике святых Архиерейским юбилейным Собором РПЦ в 2000 году.

По материалам Православной Энциклопедии Т.8, С.419

Страница в Базе данных ПСТГУ

Священномученика иерея Стефана

(Ермолин Степан Васильевич, +15.09.1937)

Священномученик Стефан Васильевич Ермолин родился 22 мая 1891 года в селе Часово, в крестьянской семье. С малых лет был занят в крестьянском хозяйстве. Окончил начальную школу.

По неподтвержденным данным известно, что Стефан участвовал в Первой мировой войне. В 1919-1922 годах служил в Красной армии, был командиром взвода, помощником командира роты. После демобилизации вернулся к крестьянскому труду.

Будучи человеком глубоко верующим, Стефан решает посвятить себя служению Господу. И в 1926 году принимает священный сан. В середине 30-х годов был священником Нижнеконской Крестовоздвиженской церкви в местечке Нижний Конец Сыктывкара, ранее приписной к Усть-Сысольскому Троицкому собору.

В 1936 году по анонимному доносу был привлечен к ответственности органами НКВД за «спекуляцию церковными ценностями», но вскоре был оправдан. Зная о негласной слежке за ним, поддерживал теплые отношения с ссыльным духовенством.

24 февраля 1937 года арестован в Сыктывкаре по сфабрикованному делу «Священной дружины». 13 сентября 1937 года тройкой при УНКВД Коми АССР по статье 58.10, 11 УК РСФСР осужден к высшей мере наказания – расстрелу. Приговор приведен в исполнение 15 сентября 1937 года в Сыктывкаре.

Священный Синод Определением от 6 октября 2001 года причислил иерея Стефана Ермолина к лику святых и включил в Собор новомучеников и исповедников Российских ХХ века.

Использован материал сайта Свято-Казанского храма Сыктывкарской и Воркутинской епархии
Страница в Базе данных ПСТГУ

Священномученика иерея Василия

(Зеленский Василий Матвеевич, +15.09.1937)

Священномученик Василий – Василий Матвеевич Зеленcкий - родился в 1881 году в городе Лебедин Харьковской губернии. До Октябрьской революции 1917 года он служил священником в городе Белополье Сумского уезда, затем в городе Купянске (до 1 янв. 1930), станице Мечетинской Северо-Кавказского края (до 30 нояб. 1930), городе Пятигорске (до 14 июня 1933), станице Кущёвской (до 1 февр. 1934), в селе Красном Штейнгартовского района Азово-Черноморского края. После закрытия церкви в 1935 году, отец Василий собирал подписи жителей села за возвращение храма верующим.

31 августа 1935 года священник был арестован и заключен в Новочеркасскую тюрьму. 19 ноября особым совещанием НКВД за «провокационную деятельность» он был осужден на 3 года исправительных работ и направлен в Карагандинский ИТЛ, куда прибыл 2 января 1936 года. В августе 1937 года отец Василий был арестован в лагере, обвинен в совершении «нелегальных молений» в сопках, в сооружении каменного креста у могил казаков, похороненных в феврале - марте 1937 года, в совершении панихиды по расстрелянным, в отказе выйти на «ударник по скирдованию сена», а также во «внедрении веры в Бога и прочих святых» среди заключенных и в «ведении контрреволюционной агитации пораженческого характера».

19 августа 1937 года иерей был допрошен. Виновным себя он не признал. 15 сентября 1937 года отец Василий Зеленский был расстрелян вместе со священномучениками Феодотом Шатохиным, Петром Новосельским, Стефаном Ярошевичем и преподобномученицей Ксенией (Черлиной-Браиловской) по постановлению тройки УНКВД по Карагандинской области от 10 сентября 1937 года. Место его погребения неизвестно. Священномученик Василий был прославлен в лике святых Архиерейским юбилейным Собором РПЦ в 2000 году.

По материалам Православной Энциклопедии. Т.7, С.40

Страница в Базе данных ПСТГУ

Священномученика иерея Иоанна

(Мельниченко Иван Сидорович, +15.09.1937)

Священномученик Иоанн – Иван Сидорович Мельниченко – родился 26 сентября 1889 года в селе Устье Бершадского района Винницкой области. С 1917 по 1922 год он работал учителем в сельской школе, а в 1922 году его рукоположили в сан иерея и он начинает пастырское служение в одной из церквей Винницкой области.

5 сентября 1935 года отца Ивана арестовали и обвинили в «контрреволюционной агитации пораженческого характера». Последовал приговор: 7 лет исправительно-трудового лагеря. Сначала священника содержали в тюрьме города Винница, а затем переправили этапом в Бурминское отделение Карлага НКВД (поселок Бурма Карагандинской области, Казахстан). В лагере отца Иоанна ждал еще один арест: 14 августа 1937 года он был арестован как "активный сторонник группы Цедрика». Как и другим членам группы ему была инкриминированы «к/р деятельность в лагере» и «участие в нелегальных сборищах и богослужениях"».

Вот выписка из обвинительного заключения: "Был знаком с другими служителями культа, в своей канцелярии устраивал пение церковных песен со служителем религиозного культа Басовым. Кроме того, будучи недоволен советской властью, высказывал ряд антисоветских взглядов по отношению к революционным праздникам и порядкам". На допросе отец Василий заявил: "Признаю себя виновным только в том, что пел церковные песнопения, а остальные обвинения не признаю". 10 сентября 1937 года, вместе с другими священнослужителями, иерей Василий Мельниченко был приговорен к высшей мере наказания. 15 сентября 1937 года приговор был приведен в исполнение и батюшка Василий принял мученический венец через расстрел.

По материалам Базы данных ПСТГУ

Священномученика иерея Владимира

(Моринский (Моренский?) Владимир Александрович, +15.09.1937)

Священномученик Владимир – Владимир Александрович Моринский - родился 24 июня 1883 года в Санкт-Петербурге. Отец Владимира был певчим в церковных хорах. Мальчик рано осиротел, был отдан на воспитание в патронажный частный церковный хор.

В 1903 г. вместе с церковным хором Владимир переехал в Москву, пел в московских храмах. В 1912 г. получил место учителя пения в г. Клину Московской губернии, одновременно в течение полугода был регентом соборного хора. Затем переехал в село Спас-Квашонки Калязинского уезда Тверской губернии, преподавал пение в местной школе, возглавлял церковный хор. В 1916 г. Владимир был призван в армию, служил рядовым в 238-м запасном стрелковом пехотном полку в Орле. В 1917 г. вернулся в Москву, преподавал пение в школах, с 1924 г. работал в различных советских учреждениях, пел в церковном хоре и готовился к принятию священного сана. Владимир и его супруга не имели детей и взяли на воспитание мальчика-сироту.

27 июля 1934 г. был рукоположен во диакона, в августе - во священника к храму мучеников Адриана и Наталии в г. Лосиноостровская под Москвой (ныне в черте Москвы). Ревностно исполнял обязанности пастыря, вскоре стал известен как усердный молитвенник и подвижник. Позднее на следствии по делу отца Владимира свидетели рассказывали, что по молитвам священника происходили исцеления.

1 апреля 1935 г. священник был арестован, заключен в Бутырскую тюрьму, обвинен в том, что «систематически проводил антисоветскую агитацию, занимался кликушеством, распространял провокационные слухи о гонении на православную церковь в СССР». Отец Владимир с обвинением не согласился. 8 июня Особое совещание при НКВД СССР приговорило священномученика к 3 годам исправительно-трудовых лагерей, он отбывал срок в Бурминском отделении Карагандинского лагеря, где работал заведующим фуражным складом.

1 сентября 1937 г. отец Владимир был вторично арестован в лагере в ходе следствия по групповому делу епископа сщмч. Дамаскина (Цедрика), обвинен в том, что, «будучи заключенным и отбывая наказание в Карлаге НКВД... продолжал свою контрреволюционную деятельность, выражавшуюся в том, что собирались... Цедрик, Моринский и Лилов и устраивали пение молитв в здании почтовой экспедиции, с Горячевым неоднократно устраивали чтение вечерних молитв, а также убеждали заключенного не отказываться от священного сана». Виновным в «контрреволюционной деятельности» священник себя не признал. На допросе заявил: «Своих убеждений предавать не собираюсь и буду верить до конца своей жизни. Я с этим родился, так с этим и умру».

Расстрелян по постановлению тройки УНКВД по Карагандинской области от 10 сентября 1937 г. в один день со священномучениками Дамаскином, протоиереем Евфимием (Горячевым) и другими — 15 сентября. Прославлен юбилейным Архиерейским Собором Русской Православной Церкви 2000 г.

Использован материал сайта храма святых мучеников Адриана и Наталии в Москве
Страница в Базе данных ПСТГУ

Священномученика иерея Петра

(Новосельский Петр Иванович, +15.09.1937)

Священномученик Петр – Петр Иванович Новосельский – родился в селе Смирново Нижегородской губернии в семье диакона в 1883 году. Он закончил Духовную семинарию в 1905 году, после чего принял священный сан. Отец Петр служил священником в одной из церквей Нижнего Новгорода.

В 1929 году иерея первый раз арестовали, обвинили в «контрреволюционной деятельности» и приговорили к 3 годам ссылки в Туруханский край. После того, как срок наказания закончился, отец Петр продолжил священническое служение в Нижнем Новгороде. 23 мая 1935 года состоялся второй арест. Из обвинительного заключения: "1 мая устроил по сговору с митрополитом Евгением [Зерновым], причтом и церковным советом совместно с Зуновым, Македонским и др. торжественное богослужение с целью отвлечения населения от участия в первомайской демонстрации". В обвинительном акте подводился итог: "активная к/р агитация, тесная связь со служителями культа, в т.ч. с митрополитом Евгением [Зерновым], проповеди а/с содержания". Последовал приговор: 3 года исправительно-трудового лагеря. Отбывать наказание отцу Петру пришлось в Карлаге НКВД (Карагандинская область, Казахстан). Там он работал счетоводом, учетчиком молока, пчеловодом. В "Характеристике заключенного" говорилось: "Участвовал в ликвидации неграмотности. Поведение безупречное в быту и на производстве". Несмотря на положительность всех характеристик, 31 августа 1937 года отец Петр был арестован в лагере.

Он проходил по Групповому делу "священника Василия Зеленского и др., г.Караганда, 1937г." Из обвинительного заключения: "Проводил церковные богослужения и крещения детей. Как бывший священник не отступает от своих религиозных убеждений". "В марте 1937г. произвел нелегальное крещение ребенка з/к Межаготовой, крещение произвел в здании база, а вместо купели приспособил таз, в котором поили телят". В контрреволюционной деятельности отец Петр виновным себя не признал. Из материалов дела: "На допросе отрицал факт крещения ребенка. Сказал, что этого не было и требовал разоблачить клевету, сказал, что о богослужении у креста ничего не знает". 10 сентября 1937 года священник Петр Новосельский был приговорен тройкой при УНКВД по Карагандинской области к высшей мере наказания – расстрелу. 15 сентября того же года приговор был приведен в исполнение.

По материалам Базы данных ПСТГУ

Священномученика иерея Иоанна

(Смоличев Иван Иванович, +15.09.1937)

Священномученик Иоанн – Иван Иванович Смоличев – родился 27 января 1889 года в селе Княжичье (Княжичи) Глуховского уезда Черниговской губернии в семье священника. Жизненный путь будущего священномученика был достаточно сложным. Он закончил Черниговскую Духовную семинарию в 1912 году, затем два года отучился в Санкт-Петербургской Духовной Академии. В 1915-1917 годы Иван служил в армии санитаром, а в 1918 году поступил в Томский университет, где прослушал там курс по отдельным предметам. С 1917 по 1920 год Иван Иванович проживал в городе Нежине Черниговской губернии и работал там писарем. В 1919 году он был мобилизован в армию Колчака, служил санитаром. С конца 1919 года был в течение 1 года лекпомом в Красной Армии. С 1920 по 1924 год Иван Иванович работал педагогом в городе Кролевец Черниговской губернии.

В мае 1924 года Иван Смоличев был рукоположен во иереи к церкви города Глухова епископом Дамаскиным (Цедриком), после этого шесть лет усердно служил в указанном месте. В 1930 году отца Иоанна арестовали с обвинением в «контрреволюционной деятельности». Последовал приговор: 5 лет исправительно-трудового лагеря. Заключение он отбывал в Ленинградской области в Свирлаге. В 1933 году отец Иоанн был освобожден, после чего продолжил священническое служение в селе Малая Суна Зуевского района Вятской области.

В 1936 году состоялся второй арест, на этот раз по делу «епископа Дамаскина (Цедрика). 1936 г.». Опять были предъявлены обвинения в «к/р деятельности», к этому было присовокуплено «участие в к/р группе». Отца Иоанна приговорили к 5 годам ИТЛ, 4 ноября 1936 года отец Иоанн был направлен этапом в Караганду в распоряжение начальника управления Карлага НКВД. В заключении образованный священник работал счетоводом-бухгалтером. 14 августа 1937 года отец Иоанн был арестован в лагере. На группу священников, единомысленных с отцом Иоанном было заведено "дело к/р группы епископа Дамаскина (Цедрика), Карлаг, 1937г.".

Из обвинительного заключения отца Иоанна: "Совместно с з/к [епископом Дамаскиным] Цедриком проводил богослужения по религиозным праздникам и в присутствии всех з/к з/к, живущих в бараке. Цедрик благословлял з/к Смоличева. Последний находясь в заключении под руководством Цедрика, проводил контрреволюционную идею, занимался рукописью составления религиозных молитв". На вопрос следователя, знает ли он, что "религия опиум народа", о.Иоанн ответил: "Я не согласен, что религия является опиумом народа, а наоборот, утверждаю, что правильно понимаемая идея религии обязательно облагораживает человека".

10 сентября 1937 года тройка при УНКВД по Карагандинской области приговорила священника Иоанна Смоличева к высшей мере наказания. 15 сентября того же года он был расстрелян.

По материалам Базы данных ПСТГУ

Священномученика иерея Феодота

(Шатохин Федот Трофимович, +15.09.1937)

Священномученик Феодот – Федот Трофимович Шатохин - родился в 1888 году в селе Зайцево Екатеринославской губернии (ныне Украина, Горловский район). Во время Первой мировой войны он был солдатом Окского пехотного полка.

В 1926 году будущего священномученика арестовали и посадили на год в тюрьму с обвинением: "Распространение религиозных убеждений среди крестьян". Второй раз его арестовывают 2 апреля 1935 года в Донецке. Известно, что в это время он был уже священником. Кто его рукоположил, осталось неизвестным, потому что на допросах, чтобы ни на кого не показать, он занял очень аккуратную позицию: "О себе ничего не знает и ни о ком ничего показать не может" (из материалов дела).

Не стал молчать отец Феодот только о своих религиозных чувствах, тем самым и в неволе не оставляя пастырского благовествования: "При допросе заявил, что наука и прочее только от Бога и Бог сотворил людей и Бог, что захочет, то и сделает каждому неверующему человеку". 14 июля 1935 года спецколлегия Донецкого Облсуда приговорила иерея Федота Шатохина к 7 годам исправительно-трудового лагеря. Отбывать срок он был отправлен в Коктун-Кульское отделение Карлага НКВД.

20 августа 1937 года отец Феодот вместе с другими, единомысленными ему священниками, был арестован в лагере. Как и другим, проходившим по делу «священника Василия Зеленского и др.», ему было предъявлено обвинение, в котором кроме прочего говорилось: "состоял в к/р группе, которая устраивала нелегальные моления, где соорудили крест, а/с агитация, отказался выйти на ударник по скирдованию сена, участвовал в панихиде по расстрелянным врагам народа". Виновным себя отец Феодот не признал. 10 сентября 1937 года иерей Феодот Шатохин был приговорен тройкой при УНКВД по Карагандинской области к высшей мере наказания. 15 сентября того же года он был расстрелян.

По материалам Базы данных ПСТГУ

Священномученика иерея Стефана

(Ярошевич Степан Александрович, +15.09.1937)

Священномученик Стефан - Степан Александрович Ярошевич – родился в 1883 году в селе Осташково Проскуровского уезда Подольской губернии в семье псаломщика. Степан Александрович получил среднее образование и стал священником. Известно, что с 1930 по 1935 год он служил в селе Горячевка Винницкой области.

7 ноября 1935 года отца Стефана арестовали и приговорили к 6 годам исправительно-трудового лагеря. Отбывать срок ему пришлось в Коктун-Кульском отделении Карлага НКВД (Карагандинская область, Казахстан), где он работал строителем на 6-м участке. В августе 1937 года в Карлаге провели несколько арестов, был арестован и отец Стефан. Всем проходившим по групповому «делу священника Василия Зеленского и др.» были предъявлены обвинения. Отцу Стефану было инкриминировано: "состоял в к/р группе, которая устраивала нелегальные моления на сопках, где соорудили крест, а/с агитация, устраивал панихиду по расстрелянным врагам народа, отказался выйти на ударник по скирдованию сена". В обвинительном заключении разъяснялось: "...после расстрела врагов народа Тухачевского и др. совместно с Зеленским устроил панихиду по расстрелянным, называя их своими людьми". Виновным себя отец Стефан не признал, на допросах давал короткий ответ: "Ничего не говорил, ничего не знаю. Знаю только Зеленского".

10 сентября 1937 года тройка при УНКВД по Карагандинской области приговорила иерея Стефана Ярошевича к высшей мере наказания. 15 сентября того же года он был расстрелян вместе с епископом Дамаскиным (Цедриком) и другими священнослужителями.

По материалам Базы данных ПСТГУ

Преподобномученицы монахини Ксении

(Черлина-Браиловская Евдокия, +15.09.1937)

Преподобномученица монахиня Ксения – в миру Евдокия Черлина-Браиловская – родилась 24 января 1881 года в Харькове в мещанской семье. Она стала монахиней Серафимо-Дивеевского Тоицкого женского монастыря. В одном из следственных дел говорится, что она "до революции была тесно связана с княжной Ольгой Николаевной Романовой, с которой разъезжала по монастырям".

После революции и разорения родного монастыря матушка поселилась в селе Александро-Воронцовское Тверской губернии. 9 апреля 1938 года матушку Ксению арестовали. Было предъявлено обвинение: "участие в к/р монархической организации, занималась к/р политической агитацией, специально для этой цели расхаживая по деревням". Последовал приговор: 8 лет исправительно-трудового лагеря. Из Петропавловской тюрьмы она была переправлена в Коктун-Кульское отделение Карлага НКВД (Карагандинская область, Казахстан). В лагере она работала телятницей.

В августе 1937 года матушка Ксения была арестована в лагере на основании доноса.
Из доноса: "Черлина ходила служить панихиду на казачьи могилы за погибших людей. Среди з/к говорила, что мы, Божии люди должны молиться за память павших, а антихристовой агитации, т.е. советской, мы не должны слушать, наших людей сейчас судят, мы сейчас все Богу преданы, должны терпеть, и Бог нам поможет".
В другом месте доноса: "Ей доверили ходить за скотом, она молится, а телки гибнут".

При составлении обвинительного заключения суммировали: "состояла в к/р группе, которая устраивала нелегальные моления на сопках, где выложили из камней крест, а/с агитация, ходила служить панихиду за погибших людей, к/р агитация пораженческого характера". Виновной себя матушка не признала. 10 сентября 1937 года тройка при УНКВД по Карагандинской области приговорила монахиню Ксению (Черлину-Браиловскую) к высшей мере наказания. 15 сентября того же года она была расстреляна.

По материалам Базы данных ПСТГУ

Мученика Павла

(Елькин Павел Николаевич, +15.09.1937)

Святой мученик Павел Николаевич Елькин родился 23 июня 1876 года в селе Шошка. Семья Елькиных была многочисленной, поэтому мальчика к себе на воспитание взял дед, проживавший в Усть-Сысольске.

Павел окончил приходскую школу, получил навыки кузнеца и слесаря. Некоторое время жил в Петербурге, вернувшись, работал на заводе.

С этого момента началась его политическая жизнь. С одушевлением встречает известие о революции и свержении царского режима, стал одним из активных участников установления Советской власти в Коми крае. С 1918 года член ВКП(б). Но уже в конце 20-х отошел от дел.

Жил Павел со своей семьей в местечке Кочпон, возле храма. В 30-е годы в Сыктывкар жизнь прибила многих незаурядных людей. Пристанищем был храм, где находили свой приют и молились архиереи, священнослужители. Знакомство с ними перевернула жизнь коммуниста Елькина. Не последнюю роль сыграла и жена, исполнявшая в одно время обязанности старосты храма. Личное знакомство и дружеские отношения с епископом Германом также повлияли на веру бывшего коммуниста. Павел был в тесных отношениях с Владыкой.

Его также как и епископа Германа арестовали 24 февраля 1937 года. Проходил Павел по тому же самому делу, что и епископ Герман – о «Священной дружине». На время содержания в Сыктывкарской тюрьме «страдал пороком сердца, расширением легких». Осужден Тройкой при УНКВД Коми АССР по статье 58.10 УК РСФСР и приговорен к высшей мере наказания. Приговор был приведен в исполнение 15 сентября 1937 года.

12 марта 2002 года решением Священного Синода было принято решение о причислении к лику святых Павла Елькина.

Использован материал сайта Свято-Казанского храма Сыктывкарской и Воркутинской епархии
Страница в Базе данных ПСТГУ