на главную
ПСТГУ
 
Регистрация
Забыли пароль?

Сведения об образовательной организации Во исполнение постановления Правительства РФ № 582 от 10 июля 2013 года, Приказа Федеральной службы по надзору в сфере образования и науки от 29 мая 2014 г. № 785

Пострадавшие за Христа
25 сентября (12 сентября ст.ст.)
Сщмчч. Феодора, Иоанна, Николая пресвитеров, мч. Алексия (1937).

Священномученика протоиерея Феодора

(Лебедев Федор Павлович, +25.09.1937)

Священник Феодор Павлович Лебедев родился 15 февраля 1875 года в селе Стебачево Кибергинского уезда Владимирской губернии в семье священника. По окончании в 1899 году Владимирской Духовной семинарии был рукоположен в сан диакона и затем священника. Служил сначала в храме неподалеку от города Юрьев-Польский, затем в храме села Кузнецово Шуйского района; в 1932 году был назначен благочинным.

17 сентября 1937 года о. Феодор был арестован Шуйским НКВД. Допросы начались в день ареста и продолжались без перерыва трое суток. Следователи менялись и отдыхали, священнику отдыхать не давали. Весь расчет был на то, что обвиняемый в течение первых трех суток подпишет протокол следствия. Но о. Феодор отказался. Доносчиков в те годы было достаточно, и они писали, будто о. Феодор говорил: "... при такой бесхозяйственной системе ничего... не получится, у мужика все отбирают, везде и всюду ищут вредителей да кулаков, а сами вредят... колхозы только и строят для того, чтобы отвлечь народ от церкви и от веры в Бога, заставляют работать в праздники". Теперь его об этом допрашивали.

- Что вы говорили по вопросу коллективизации сельского хозяйства и жизни колхозного крестьянства?
- Ничего не говорил, - ответил священник. - Следствие располагает данными, что вы в июне 1937 года вели контрреволюционные разговоры. Отвечайте.
-Еще раз отвечаю, что ни с кем ничего я не говорил.
- Ваши показания следствие считает ложными. Зачитываю вам показания обвиняемого... Вы и после этого хотите говорить неправду?
- Отрицаю полностью.
- Ваше поведение на следствии характеризует вас как врага народа, который скрывает не только свою контрреволюционную деятельность, но и других лиц с вами связанных. Отвечайте!
- Контрреволюционной деятельностью я не занимался.
- Если вы и дальше не будете давать правдивых показаний, то следствие уличит вас очными ставками.
- Какие бы показания свидетелей следствие мне ни зачитывало и сколько бы очных ставок ни проводило, виновным я себя в контрреволюционной деятельности не признаю, - ответил священник.

В тот же день, 20 сентября, следствие было закончено, через два дня состоялось заседание Тройки УНКВД по Ивановской области, которая приговорила всех арестованных священников к расстрелу. Еще через несколько дней, 25 сентября 1937 года, в одиннадцать часов ночи о. Феодор Лебедев был расстрелян вместе с другими священниками.

Использован материал сайта Комиссии по канонизации святых Владимирской епархии

Страница в Базе данных ПСТГУ

Священномученика Иоанна

(Прудентов Иоанн, +25.09.1937)

Святой новомученик отец Иоанн (Прудентов) родился в 1868 году в селе Большие Дорки Вязниковского уезда и происходил из древнего священнического рода, восходящего своими корнями ко времени правления Царя Алексея Михайловича Романова. Его прадед, дед, отец и сам он окончили Владимирскую семинарию и Академию. В семинарии была дана им и фамилия — Прудентов (от лат. разумный).

Прадед — о. Павел Прудентов был преподавателем Владимирской Духовной семинарии. Во время пожара 1855 года, он духовник Успенского женского монастыря, «поспешил в монастырь, чтобы вынести из загоревшейся церкви мощи св. Авраамия, что и успел сделать с большою для себя опасностию... В это самое время его собственный дом со всем имуществом сгорел». Отец Павел — местночтимый Владимирский святой.

Святой новомученик о. Иоанн воистину был добрый пастырь, всего себя отдававший Церкви и своё сердце, преисполненное Христовой любви к людям и, особенно, к детям. При храме в с. Дорки, где он служил, была школа, в которой батюшка сам преподавал большинство предметов. Он построил в 1902 году квартиру для учителя и общежитие для учеников из дальних деревень.

Когда в 1918 году школу закрыли, о. Иоанн продолжал учить детей на дому. Часто ходил к детям за несколько километров в деревни Плешково и Киверниково. Но вскоре уроки эти запретили власти.

Будучи музыкально одарён, о. Иоанн сам обучал детей церковному пению. Вместе с родным братом Василием создал в селе детский хор. Этот хор в Больших Дорках считался лучшим в Вязниковском уезде.

У о. Иоанна было восемь детей, которых он безмерно любил, но воспитывал строго. Нынешние старожилы, бывшие тогда детьми пяти-десяти лет, хорошо помнят о.Иоанна, называя его не иначе как «добрый батюшка».

В доме Прудентовых часто собирались сельчане. В праздники не нужно было особого приглашения — дом священника был открыт для всех. В своём доме или в школе о. Иоанн устраивал Рождественскую ёлку, где собиралось всё село. Дети пели песни, читали стихи. Каждое воскресение о. Иоанн собирал всё взрослое население села для «Воскресных бесед», где рассказывал и объяснял односельчанам все события, произошедшие в России за неделю.

При церкви была собрана значительная по сельским масштабам библиотека для детей и взрослых.

Известен случай, послуживший поводом к переписке батюшки с о.Иоанном Кронштадтским. Дорковский помещик Оболдуев устроил в селе «питейное заведение», которое приносило ему большой доход. Крестьяне не устояли, потянулись в кабак.

Батюшка ходил по деревням с проповедью, убеждая сельские общины вынести решение о закрытии кабака. Отец Иоанн обличал помещика перед уездными и губернскими властями, но Оболдуев имел «свою руку» при владимирском губернаторе. Тогда батюшка написал письмо с просьбой о молитвенной помощи св. праведному о. Иоанну Кронштадскому и вскоре получил от него утешительное письмо и резолюцию о содействии от председателя Совета министров С.Ю.Витте. Письмо Кронштадского пастыря хранилось в семье как святыня. Все советские годы оно висело в красном углу под иконами и пропало во время ограбления вместе с большей частью икон в 1978 году.

Священническое служение, пастырскую и преподавательскую деятельность о. Иоанну приходилось совмещать с тяжёлым крестьянским трудом. Вся хозяйственная работа лежала на его плечах. Несмотря на все трудности, во время гражданской войны о. Иоанн отдал одну из двух своих лошадей на нужды фронта. Лошадь у сельского священника брать не хотели, понимая, какая это потеря для крестьянского хозяйства. Однако он настоял на своём, оставив лошадь, ушёл со словами: «Нет, нет, возьмите, она вам нужнее...»

Духовная дружба связывала о. Иоанна Прудентова со священо-мучениками о. Павлом Светозаровым и о. Иоанном Рождественским, принявшими мученическую кончину в 1922 году. Сохранился молитвослов, подаренный о. Иоанну отцом Павлом Светозаровым с дарственной надписью: «Для молитвенного назидания». Этот молитвослов был с батюшкой и в ссылке. Частыми гостями в доме Прудентовых были о. Василий Капацинский из-под Палеха, о. Михаил Аретинский, настоятель Преображенского храма в с. Пустошь, о. Василий Альбицкий, священник Троицкого храма с. Семёново-Высоково, о. Николай Смирнов (брат Клавдии Порфирьевны), священник Преображенского храма с.М.Дорки, иерей Константин, священник с. Афанасьевское. Все они были арестованы и отправлены в ссылку за исповедание своей веры и приняли мученическую кончину.

Летом 1920 года в соседнем селе Пустошь произошло событие, косвенно послужившее поводом к первому аресту о. Иоанна.

В это время большевики проводили так называемую «продразвёрстку», в действительности — насильственно отнимали большую часть урожая у крестьян, которые и без того с трудом могли прокормить свои многочисленные семьи. Сказать, что в народе росло недовольство, значит, не сказать ничего, — крестьяне были измучены и озлоблены.

В жаркий июльский день 1920 года два большевика-агитатора ехали на велосипедах из Палеха в Шую. В соседнем с Дорками селе Пустошь они остановились, чтобы напиться воды из колодца. Было время сенокоса, с поля возвращались женщины с граблями и вилами, и большевики начали с ними разговор о достоинствах Советской власти. Убедить пустошенских крестьянок большевикам не удалось — спор скоро перешёл в брань, кончившуюся тем, что одного большевика разъярённые женщины вилами забили до смерти. Ударили в набат.

Из соседних сёл сбежались крестьяне, вооружённые сельскохозяйственными орудиями. Сын батюшки Александр, услышав зов колокола, тоже пошёл в Пустошь. Стал уговаривать народ не убивать второго большевика, а отпустить его с миром. Его послушали, большевика отпустили. Тот без оглядки умчал на своём велосипеде в Шую, но вскоре вернулся... с карательным отрядом. Красноармейцы расстреляли несколько безоружных людей, случайно встретившихся им на дороге и рапортовали о подавлении контрреволюционного мятежа в с. Пустошь.

Студенческую фуражку и пенсне Александра большевик хорошо запомнил; выяснили к тому же, что он — сын священника. Переодевшись и сняв фуражку, Александр ушёл в с.Южа, к своему знакомому. К вечеру к дому о. Иоанна нагрянули верховые, допрашивали. Обыскав дом и окрестности, они уехали ни с чем. А Александр, прожив в Юже несколько дней, благополучно вернулся домой. Но оставаться в отеческом доме было уже небезопасно, и он поехал в Москву.

Этот случай, как и следовало ожидать, не остался для отца Иоанна без последствий. В 1930 году его пытались обвинить в участии в контрреволюционном мятеже в с. Пустошь, подстрекательстве и антисоветской агитации. Обвиняли в том, что это он ударил в набат.

20 октября 1930 года о. Иоанн был арестован. Из документов, хранящихся в архиве УФСБ г. Иваново видно, что виновным в организации контрреволюционного мятежа отец Иоанн себя не признал, но комиссия посчитала крайне опасным его влияние на население. В обвинительном заключении есть ссылки на высказывания о. Иоанна и обвинителей: «В 1921 г. в момент изъятия церковных ценностей выступал в церкви перед верующими с призывом не отдавать советской власти ценности», «в церковной сторожке, где каждый праздник между обеднями собиралось много верующих, каждый раз он заводил разговоры о тяжёлой жизни крестьян в настоящее время, говорил, что советская власть развращает народ, а главное, юношество, и призывал верующих не слушать безбожников».

25 декабря 1930 года «тройка» Шуйского ОГПУ вынесла постановление: «Прудентова Ивана Александровича по статье 58/10 выслать в северный край на 3 года...» Ссылку о. Иоанн отбывал в Сибири, в селе Коломино Томского округа Кривошеинского района.

Рассказывали, что отца Иоанна там уговаривали отказаться от сана священника, обещая в этом случае вернуть домой. Отец Иоанн ответил безбожникам: «Служу Богу моему дондеже семь!»

Вернулся домой о. Иоанн осенью 1933 года. Ему шёл седьмой десяток, здоровье было полностью расстроено в ссылке. Средств к существованию — никаких. Ещё в 1929 году местный «Совет бедноты» вынес постановление о закрытии храмов и прекращении служб. Из священнического дома вынесли практически всё, хозяйственные постройки разобрали. Но местные власти не оставляли «бывшего служителя культа». Одно за другим посылали извещения о выполнении обязательств по поставке мяса и с/х продуктов государству. Двум старикам-инвалидам, всё хозяйство которых состояло из двух грядок в огороде и одной козы, предлагалось: «...в обязательном порядке выполнить твёрдое задание по заготовкам с 19 декабря 1934 года в трёхдневный срок: рожь — 192 кг, овёс — 320 кг, картофелъ — 1000 кг, сена — 40 пуд, шерсти — 2кг. Кроме того, ежегодно мяса должно быть поставлено государству — 45 кг и 23 рубля — денежный налог».

За недовыполнение «твёрдых заданий» в указанный срок власти грозили новым судом. На все прошения отца Иоанна отвечали крайне цинично. Унижения и издевательства, хождения по инстанциям продолжались вплоть до ареста в 1937 году.

Снова допросы, обвинения в контрреволюционной агитации против колхозного строительства. На вопрос: «В предъявленном вам обвинении виновным признаёте себя?» Он ответил: «Не признаю!» «Признаете ли Вы, что вели контрреволюционные разговоры среди населения? Отвечайте!» Он, якобы, ответил, что признаёт, что говорил: «Построенные колхозы путём насилия над крестьянами привели к разорению, обнищанию колхозников; а колхозники, работая до упадка сил, хлеб весь сдают государству, а сами сидят голодные, разутые и раздетые, за своим же хлебом ходят в кооперацию и простаивают часами, не всегда его получая». Говорил: «Советская власть чинит гонения на религию, но религия существовала, существует и будет существовать; если советское правительство старается прикрыть храмы, накладывает непосильные налоги на нас, мы все вместе должны бороться до конца своей жизни и разъяснять людям, что без религии не будет житья не только служителям культа, но и всем трудящимся». На основании этих сфабрикованных протоколов «тройка» УНКВД Ивановской области 22 сентября вынесла приговор: Прудентова И. А. — расстрелять. По словам сотрудников УФСБ приговор был приведен в исполнение на пустыре деревни Балино близ города Иваново (ныне кладбище «Балино») 25 сентября 1937 года в 23:00.

В секретном деле о расстреле хранится последняя фотография о. Иоанна, сделанная в УНКВД Ивановской области. Всего за несколько часов до восшествия на свою голгофу, смотрит на нас убелённый сединами святой старец, мученик и исповедник, уже готовый «разрешитися и со Христом быти». Всю свою жизнь отдал служению Богу и людям святой священномученик Иоанн.

Использован материал сайта журнала “Русский Дом”

Страница в Базе данных

Священномученика протоиерея Николая

(Житов Николай Яковлевич, +25.09.1937)

Священномученик Николай родился в 1888 году в селе Пыжово Зарайского уезда Рязанской губернии в семье псаломщика Иакова Житова; окончив духовное училище, он с 1905 года служил псаломщиком в Воскресенском храме в родном селе. В 1915 году Николай Яковлевич был рукоположен во диакона к Георгиевскому храму в городе Зарайске, в 1917 году – переведен в кладбищенскую церковь в Зарайске. В 1920 году диакон Николай был рукоположен во священника к Воскресенской церкви села Пыжово. В 1930 году он был переведен в Николаевскую церковь в селе Апонитищи, в 1931 году – в Казанский храм в селе Слемские Борки Луховицкого района, в 1934 году вновь назначен служить в Николаевскую церковь в селе Апонитищи. В 1930 году отец Николай был награжден наперсным крестом, в 1936-ом – возведен в сан протоиерея. В августе 1937 года начались самые жестокие гонения на Русскую Православную Церковь, и 4 сентября священник был арестован.

В НКВД были вызваны свидетели – председатель колхоза и некая супружеская пара, к которой, бывало, заходил отец Николай; в ответ на предложение следователя рассказать о священнике они рассказали о нем все, что знали. О том, что он вырос в бедной крестьянской среде и во время гонений лишился последнего имущества, но это не смутило священника, так как отец Николай ко всякому труду был привычен. В первую очередь он был добросовестным пастырем, но не гнушался и никакой крестьянской работой, зарабатывая себе зачастую на жизнь тем, что вставлял стекла в домах крестьян и делал им кадки.

Пока свидетели рассказывали о священнике, следователь Что-то писал на листе и, когда те закончили, подал им подписать протокол допроса. И настолько были велики – у одних доверие, а у других страх перед НКВД, что они, не прося его зачитать и не читая сами, расписались под тем, что написал следователь о контрреволюционной и антисоветской деятельности священника. 5 сентября следователь, допрашивая отца Николая, сказал:

– Следствию известно, что вы среди населения вели контрреволюционную работу. Признаете вы это?
– Нет, я это отрицаю, так как никакой контрреволюционной работы не вел.
– Следствию также известно, что вы среди населения клеветали на советскую печать. Признаете вы это?
– Нет, я это отрицаю, – ответил священник.

Поскольку у следователя было достаточно подписанных лжесвидетельств, он не слишком домогался признаний от священника в его антигосударственной деятельности и уже 8 сентября составил обвинительное заключение и передал его на решение тройки. 22 сентября тройка НКВД приговорила священника к расстрелу. Протоиерей Николай Житов был расстрелян 25 сентября 1937 года и погребен в безвестной общей могиле на полигоне Бутово под Москвой.

Использован материал книги: «Жития новомучеников и исповедников Российских ХХ века Московской епархии. Дополнительный том 2» Тверь, 2005 год, стр. 191-193.

Страница в Базе данных ПСТГУ

Мученика Алексия

(Ворошин Алексей Иванович, +..1937)

Алексей Иванович Ворошин родился в 1886 году в семье благочестивых крестьян Ивана и Евдокии Ворошиных в деревне Каурчиха Юрьевецкого уезда Костромской губернии. Места эти известны тем, что здесь в XVI веке подвизался блаженный Симон Юрьевецкий. Усердная ли молитва Алексея к блаженному Симону, близость ли к месту подвигов его, но оказались сходны пути блаженного Симона и Алексея Ивановича, которого в местах его жизни почитают за праведность. Деревня Каурчиха расположена между ключиком блаженного Симона Юрьевецкого и селом Ёлнать: здесь, в Никольском храме, отец Алексея был старостой.

Когда пришло время Алексею жениться, он подыскал невесту и хотел было обручиться с ней, но неожиданное обстоятельство изменило его намерение.

В те времена молодежь собиралась по деревням на беседы. Благочестивые люди смотрели на эти беседы неодобрительно. Были там и рассказы нецеломудренные, и вольное обращение, и веселье зачастую переходило границы христианского благочестия. И попросил Алексей свою невесту не посещать эти беседы, но девушка не послушалась благоразумного юноши. Задумался он: если, будучи невестой, она не послушалась, то что же будет, когда она станет женой. И глубже задумался – над временем, над происходящим вокруг. Чуткая душа ощущала, что рушилось устроение всей русской жизни, как бы кто могучей рукой расшатывал все ее здание. Началась Первая мировая война и она ударила по всему сокрушительно. На войну народ уходил одним – возвращался другим. И хотя война шла далеко и недокатчиво было поначалу ее эхо до глухих костромских деревень, но сердце твердило, что быть беде! И беде большой!

Отложил Алексей Иванович сватовство и пошел в Кривоезерскую пустынь. На левом берегу Волги, напротив древнего Юрьевца, расположилась старинная пустынь, основанная в XVII веке в память блаженного Симона Юрьевецкого. С трех сторон окружена она озерами, с четвертой – песчаными возвышенностями. Два чудотворных образа в пустыни – Иерусалимской Божией Матери, с которым каждый год ходили с крестными ходами, и священномученика Антипы.

Настоятель монастыря принял юношу послушником. В течение года Алексей Иванович присматривался к порядкам в монастыре и его уставу.

Вернувшись домой, он не стал жить в родительском доме, а поместился в баньке. Вскоре они с отцом поставили на огороде келью. Все свободное время Алексей отдавал молитве, уединяясь для этого или в своей келье, или на ключике блаженного Симона. Вода здесь стекает по склону глубокого оврага, поросшего со всех сторон густым лесом, надежно укрывавшим от посторонних глаз.

Наступил март 1917 года, рухнули вековые устои государственной жизни России, и эхо от этого падения покатилось по всей земле русской.

Не было в дореволюционной России на каждую деревню исправника, не стояла полиция по селам, да и власти государственной в селах и деревнях не было, а собирались крестьяне на мирские сходки и вопросы мира решали сами. Но появилась в Петрограде новая власть и слала указы, чтобы и в селах образовывали такую же власть, сельсоветы. А власть, если уж и должна быть какая, то не иначе, как справедливая, святая. И кому и быть тогда председателем сельсовета, как не Алексею Ивановичу. Став председателем, он не переменил своих обычаев – по-прежнему много молился, посещал церковные службы, и если приходилось решать какие сельские вопросы, то он решал их не выходя из храма.

Через год в село приехал председатель сельсовета, назначенный из города, и Алексей Иванович, оставив эту должность и почти всякое соприкосновение с миром, уединился в своей келье, целиком отдавшись подвигу поста и молитвы. Так прошло девять лет.

В 1928 году он принял подвиг юродства. Теперь блаженный жил, где придется, одевался в лохмотья, никто не знал, где он ночует, и всегда его появление было для крестьян неожиданностью.

То вдруг возьмет и в самый разгар крестьянских работ начнет ходить по полям, меряя их палкой и мешая работе. Видя его нелепое поведение, крестьяне смеялись на ним, но он не обращал на это внимания. Рассерженные, они стали гнать его, блаженный уходил, а затем возвращался и все повторялось сначала. Прошел год, и на этих полях появился советский чиновник, и все тогда вспомнили Алексея Ивановича.

Еще никто из крестьян не знал, что будут высылать, да и понять это было трудно, – как это тебя из твоего собственного дома без какой бы то ни было вины выгонят, – а блаженный уже ходил по селам и предупреждал тех, кто будет выслан. Ко многим его странностям привыкли за год крестьяне, но такого еще не было. Голый идет Алексей Иванович по Парфенову, направляясь в гости к торговцам-сапожникам Александру Степановичу Таламанову и Дмитрию Ивановичу Солодову. Дивились такому событию крестьяне, дивились торговцы. Немного прошло времени, и в село приехали представители властей и вывезли имущество торговцев до последней ложки и исподнего белья. Раздетые стояли хозяева у своих домов, которые им теперь не принадлежали, не имея права ничего из них взять.

Бывало, придет блаженный в какое-нибудь село, выберет дом и начинает его мерить. Суетится, считает. И так намеряет, такую назовет несуразную цифру, что ни под какой размер не подходит. Окружающие смотрят, смеются. Но проходит время, и хозяина дома арестовывают и дают ему срок – столько лет, сколько названо было блаженным.

Зима. Небо сверкает пронзительной голубизной, ослепительно сияет солнце, плывут по небу чуть розоватые облака. И только дорога темнеет посреди белоснежных полей.

Пустынен в этот час путь. Лишь нужда погонит кого из дому. Одиноко выделяется фигура блаженного, который поспешно идет по дороге в деревню Середкино. Без единой тряпицы на теле, направляясь к дому, где живет Анастасия с мужем Геннадием. Взошел на крыльцо, легонько постучал. Анастасия открыла и едва с кулаками не бросилась:

– У, бесстыдник! Да когда же ты прекратишь нас позорить!
– Молчи, баба, – остановил ее Геннадий и пригласил Алексея Ивановича в дом, а затем, повернувшись к жене, строго, серьезно сказал:
– Дай ему самую лучшую одежду, какая у нас есть.

Одежда была принесена, Алексей Иванович оделся, распрощался с хозяевами и вышел на улицу. Здесь, неподалеку от крыльца, он разделся, аккуратно сложил на снегу одежду и пошел из деревни; долго недоумевали хозяева, обнаружив ее. А в конце зимы пришли представители власти выгонять их из дома. Выгнали в нижнем белье, не разрешив взять даже легкой одежды.

Вспомнила теперь Анастасия блаженного: – Да что же он прямо тогда не сказал! – сокрушалась она. В другой раз Алексей Иванович пришел к сестре Анне. И не говоря ни слова, стал собирать вещи. Ходил по комнатам, что-то разыскивал, а что находил, складывал на стол. И как набрался полный стол, он схватил шапку и убежал. Поняла Анна, что это какой-то знак, предвестие, что эти вещи надо отдельно хранить, и спрятала их подальше; когда пришла комиссия и отобрала имущество, только эти вещи и сохранились.

Любил блаженный заходить в лесное село Селезенево, любил бывать в Парфенове, бочком спускающемся к реке Ёлнать. Здесь в одном доме он хранил мешок с книгами. Заходил блаженный к Бобковым – посидеть, чаю попить, отдохнуть. Но однажды, войдя в дом, Алексей Иванович не сел за стол и чай пить не стал, а забрался на печку. Лежит он на печи и молчит. Молчат и хозяева – привыкли уже здесь к его странностям. Полежав некоторое время, он сошел вниз, вышел на крыльцо, сел на верхнюю ступеньку и сидя спустился по лестнице. Затем взобрался на стоящую во дворе телегу и лег. Лежал и чуть слышно стонал. Долго ли он так лежал – неизвестно, но когда вышли посмотреть, его уже не было.

Через две недели хозяйка дома, вынимая из печи большой чугун с кипятком, опрокинула его весь на себя и обварилась так, что не могла идти. С крыльца ей пришлось сидя спускаться, а уже внизу ее подняли и положили на телегу, и часа два еще она пролежала, прежде чем отвезли в больницу.

Приняв подвиг юродства, блаженный теперь молился стоя на паперти. В это трудное время старостой храма, по единодушному решению прихожан, был избран Павел Иванович Байдин. Он родился в селе Ёлнать в благочестивой крестьянской семье. Когда вырос, крестьянствовал в своем хозяйстве, а когда его отобрали, стал работать в колхозе. И странно ему было видеть, как многие из ничего не знающей, не имеющей опыта жизни молодежи, назначенные начальниками, не жалеют ни людей, ни скотину, ни землю.

Однажды во время службы вошел в храм блаженный Алексей – на голове шапка, в зубах папироска. Он пошел по храму, заложив руки за спину, не обращая ни на кого внимания. Прихожане растерялись. Прошло время... и власти распорядились закрыть храм. Призвали Павла Ивановича и потребовали от храма ключи. И не то чтобы нужны были эти ключи сельсовету, но храм надо было закрыть как бы по желанию верующих, а для этого получить ключи добровольно.

Павел Иванович отказался отдать безбожникам ключи от святыни, за что был арестован и заключен в Кинешемскую тюрьму. Будучи уже в преклонном возрасте, он не перенес тягот следствия и скончался. Тело исповедника было отдано родственникам и погребено на кладбище села Ёлнать.

После ареста старосты храм закрыли, и по нему дерзко расхаживали рабочие в шапках, с папиросами в зубах. Дым и чад стояли в оскверненном храме – власти перестраивали его под клуб.

Видя странное поведение Алексея Ивановича, многие гнали его и смеялись над ним. По деревне он шел, бывало, сопровождаемый мальчишками, всячески старавшимися ему досадить. Ходил блаженный всегда в одном и том же длинном кафтане до колен, а если ему дарили какую одежду, он тут же ее отдавал.

Несколько раз власти арестовывали Алексея Ивановича и направляли в костромскую психиатрическую больницу, но всякий раз врачи признавали его здоровым и отпускали.

Однажды шел Алексей Иванович вскрай поля. Погода стояла тихая, небо безоблачное. Мужики с бабами жали на поле лен. Остановился блаженный неподалеку от мужиков и вдруг, показав на небо и сокрушенно покачав головой, серьезно, громко сказал:

– Ой, молитесь Богу! Ой, как загремит! Как загремит! Молитесь Богу!

И ничего не поясняя – дальше пошел. А мужики это вспомнили, когда началась Финская война и их взяли на фронт.

Задолго до массового закрытия и разрушения церквей блаженный Алексей многим говорил, что наступит время, когда в России почти все храмы будут закрыты, но Господь пошлет лютую кару, войну, и люди очнутся, и часть храмов снова будет открыта. Но тоже ненадолго: в 60-м году наступит новое гонение, снова будут закрывать храмы, и все истинно верующие понесут тогда много скорбей.

Не скрыты были от блаженного и обстоятельства его кончины. За пятнадцать лет до своей смерти подошел он как-то к сестре Анне и сказал:

– А ты мне лапотки приготовь. – Так возьми, – ответила она, не поняв, что не о настоящем часе он говорит.

Через пятнадцать лет именно ей пришлось покупать лапти, в которых блаженный был положен в гроб.

Анне Беземировой из Каурчихи, когда та была еще ребенком, блаженный говорил:

– Дай четверть, дай четверть... – Что такое Алексей Иванович говорит?.. – смущалась девочка. Объяснилось это через много лет, когда она вышла замуж за пьяницу, который частенько повторял те слова. В 1931 году выслали Николая Васильевича, тестя Дмитрия Михайловича (племянника Алексея Ивановича). Был он уже в преклонных летах, и семья не чаяла его увидеть живым.

Как-то пришел Алексей Иванович к племяннику. Дома была только жена его Анна Николаевна.

Блаженный не любил быть без дела и здесь быстро нашел себе занятие и, казалось, весь в него погрузился, не говоря ни слова; Анна Николаевна уже и забыла, что он здесь. А блаженный вдруг поднял голову и как бы невзначай, между делом, спросил:

– Коля не собирается домой? – Какой Коля? – не поняла она. – Да папа, – просто ответил блаженный. Та от неожиданности руками всплеснула. – Да что ты, дядя Леша, разве он может теперь с Урала приехать? – А может быть... может быть... – задумчиво покачал головой блаженный. Через день Николай вернулся домой. Когда у Анны Николаевны родился сын, то поскольку дело было перед зимним Николой, младенца решили назвать Николаем. Алексея Ивановича пригласили быть крестным, он согласился. Запрягли лошадь и отправились в церковь – крестить. Блаженный не поехал, пошел по своему обыкновению пешком. Младенца крестили; через два дня собирались праздновать день его Ангела. Не заметили, как появился в этот день в доме своего крестника Алексей Иванович. Молча вошел, постоял и, ни слова не говоря, лег на пол, руки сложил на груди и лежал тихо, будто и впрямь неживой.

С недоумением и растерянностью глядели родные на Алексея Ивановича. Но он так же тихо ушел, ничего не сказав. И забыли про это Анна Николаевна с мужем. Вспомнили только через сорок два года, когда Николай был найден мертвым в городском саду Кинешмы, и они увидели его лежащим в той самой позе, в какой лежал когда-то блаженный.

Идет блаженный Алексей по дороге и молитву поет. Впереди пустая дорога, и позади – никого. Но знает уже блаженный, что скачет на лошади вслед за ним племянник его, Николай. Из родных он был ему ближе всех. С малолетства был рядом – и когда блаженный в отдельной келье подвизался, и когда был председателем сельсовета... А теперь и сам Николай председатель сельсовета в Жуковке. И принуждают его власти, чтобы он закрыл храм, будто по желанию верующих. Но знает блаженный, что не закроет племянник храма, устранится от этого дела и даже на краткое время в тюрьму попадет.

Потом будет война, война страшная – и в каких только смертельных обстоятельствах не придется ему побывать, и везде молитва дяди его оградит. Перед самой отправкой на фронт блаженный Алексей явится ему – уже после кончины своей – и скажет:

– Не бойся, Коля, я всегда буду с тобой.

Вернувшись после войны домой, Николай задумает развестись с женой, и ему снова тогда явится блаженный. Возьмет его за руку, подведет его к двери комнаты, откроет ее, и за нею он увидит свою жену. Показывая на нее, блаженный скажет:

– Вот, это я тебе жену привел.

И вслед за этим исчезнет. Исчезнут и у Николая мысли оставить жену. Впрочем, до всего этого было еще долго, шел только 1936 год.

Скачет Николай по пустой дороге. Смотрит, кто-то знакомый впереди. Уж, не дядя ли? Давно он, занятый сельсоветскими делами, его не видел. Видно, неспроста эта встреча.

Приблизился, ход замедлил. Молча пошли. Николай молчит – что он блаженному может сказать? И блаженный молчит. И вдруг, как бы перебивая ход собственных мыслей, Алексей Иванович спросил:

– А ты, Коля, придешь меня хоронить?

– А ты разве собираешься умирать? – удивился тот. И было чему – Алексею Ивановичу едва минуло пятьдесят, был он крепок и ничем не болел.

Глянул на него блаженный взглядом таким, точно желал, чтобы Николай навсегда эту встречу запомнил. А затем махнул рукой и сказал:

– Да нет, какой умирать! – и быстрей зашагал. Через год Николай нес гроб с телом Алексея Ивановича на кладбище. Приближалось двадцатилетие сокрушения российской государственности.

Шли аресты. Алексей Иванович знал, что ареста ему на этот раз не миновать и из тюрьмы не выйти. И хотел он в последний раз пойти попрощаться с домом, с родными.

Собрав скудное свое имущество в мешок, он направился в Каурчиху. Кругом поля, лес далекий, не видный с дороги глубокий овраг, источник блаженного Симона Юрьевецкого, Ёлнать переливается серебряными блестками. Перейдя неглубокий овражек, Алексей Иванович подошел к дому. На огороде стояла его келейка – пустая теперь, нежилая, в родительском доме Дмитрий Михайлович и Анна Николаевна с детьми. Это был май 1937 года. Благоуханием и пением птиц разливалась над землею весна.

Увидев на плече Алексея Ивановича мешок, Анна Николаевна спросила: – Ну, Алексей Иванович, совсем приходишь к нам жить? Тот ничего не ответил, выложил из мешка вещи, распорядился, кому что отдать. Почувствовав необыкновенное, притихли домашние. А блаженный вплотную сел к печке, голову к ней прислонил и тихонько запел:

В воскресенье мать-старушка к воротам тюрьмы пришла. Своему родному сыну передачу принесла...

Анна Николаевна руками всплеснула:

– Ой, Алексей Иванович, опять ты эту песню запел, опять, наверное, будут гнать?..

Пообедали вместе, затем блаженный, помолился, низко-низко поклонился домашним и сказал:

– За все я вам уплачу, Дмитрий Михайлович, за все я вам уплачу! – И прибавил: «Чай придешь меня хоронить-то?»
– Да что ты, дядя Леша, про похороны; я еще раньше тебя умру. – Нет, придешь! – уверенно ответил блаженный. И еще до утра они разговаривали, а утром Алексей Иванович попрощался и отправился в Парфенове, где его уже поджидали, чтобы арестовать. Камеры Кинешемской тюрьмы в те годы были переполнены избыточно – священники и монахи, старосты храмов и подвижники благочестия, верующие женщины, не пожелавшие отдать в безбожную колхозную упряжку ни себя, ни детей, и дети, по голодной колхозной жизни пытавшиеся прокормиться колосками с колхозного поля. И разорявшие страну коммунисты, и коснеющие в преступлениях воры, и закоренелые убийцы. Все они были перемешаны и втиснуты в камеры. Алексея Ивановича поместили к преступникам. Эти камеры были подобны вавилонскому плену, китову чреву, и блаженный молился теперь днем и ночью. Никто не знал, когда он спал и когда ел, скудный свой паек он почти весь раздавал.
– Дедушка, да ты, наверное, кушать хочешь? – спрашивали его сокамерники.
– Кушайте, кушайте, это все для вас, – отвечал Алексей Иванович. Обвинить блаженного было не в чем, и следователи, чтобы он оговорил себя, прибегали к пыткам – ставили его босыми ногами на раскаленную плиту.

– Вскоре молва о странном узнике облетела тюрьму, и ее начальник пришел во время допроса поглядеть на блаженного.

– Все говорят, что ты святой, – сказал он, – ты что скажешь? – Ну, какой я святой. Я грешный, убогий человек.
– Это правильно. У нас святых не сажают. Святые преступлений не совершают, а если посадили, так значит есть за что. Тебя за что посадили?
– Так Богу угодно, — кротко ответил блаженный. Наступило молчание, которое сам же Алексей Иванович прервал: – Что ты со мной говоришь, когда у тебя дома несчастье! Начальник тюрьмы удивился, но домой не поспешил, а когда пришел, то увидел, что жена его повесилась. С этого времени он стал искать случая отпустить блаженного на свободу.

Но Господу было угодно, иное. Измученный пытками, пробыв чуть более месяца в следственной камере, блаженный Алексей попал в тюремную больницу и здесь скончался.

Тело его на тринадцатый день было отдано родственникам и погребено на одном из кладбищ города Кинешмы.

12 (25) сентября 1985 года честные останки блаженного были перенесены в храм села Жарки. В настоящее время мощи блаженного находятся в Свято- Введенском женском монастыре города Иванова.

Использован материал книги: Игумен Дамаскин (Орловский) «Мученики, исповедники и подвижники благочестия Русской Православной Церкви ХХ столетия. Жизнеописания и материалы к ним. Книга 2» Тверь. 2001. С. 329-340

Страница в Базе данных ПСТГУ