на главную
Православный Свято-Тихоновский университет
Свидетельство о Государственной аккредитации
 
Регистрация
Забыли пароль?

Сведения об образовательной организации Во исполнение постановления Правительства РФ № 582 от 10 июля 2013 года, Приказа Федеральной службы по надзору в сфере образования и науки от 29 мая 2014 г. № 785

Пресса о ПСТГУ

Священник Александр Мазырин. Вопрос об отношении к монархии в церковной полемике 1920-х гг. в России

Портал «Богослов.Ru» публикует доклад доктора церковной истории, кандидата исторических наук священника Александра Мазырина, сделанный на VII Международных образовательных Сретенских чтениях «400-летие Дома Романовых» (Хельсинки, 17 февраля 2013 г.). В данном материале предпринимается попытка рассмотреть, насколько для активных деятелей Православной Российской Церкви 1920-х гг. – времени напряженного поиска ответа на вопрос о месте Церкви в жизни народа в условиях новой богоборческой власти – была характерна приверженность монархии.

Отмечая четырехсотлетие начала правления Дома Романовых в условиях приближающегося столетия его окончания, нельзя не задаться вопросом: было ли падение монархии в России результатом стечения неблагоприятных сиюминутных обстоятельств, или свержение самодержавия стало закономерным итогом исторического развития российского общества? Имела ли место кратковременная роковая вспышка народного недовольства конкретной Царской семьей, с которой вдруг стали ассоциировать все бедствия, обрушившиеся в тот момент на страну, или же вообще к февралю 1917 г. число носителей монархического сознания среди русских людей необратимо опустилось ниже того критического уровня, который был необходим для сохранения векового строя правления в России?

Со времен Римской (Византийской) Империи Православная Церковь всячески способствовала укреплению монархического сознания в народе, утверждала среди верующих представление о сакральном характере царской власти. По этой причине степень приверженности именно церковных людей монархии может рассматриваться как важнейший критерий ее внутренней жизнестойкости. Если даже в Церкви монархический строй перестает восприниматься как единственно правильный способ правления, то значит монархия себя исчерпала, как это ни прискорбно.

В предлагаемом докладе будет предпринята попытка рассмотреть, насколько приверженность монархии была характерна для активных деятелей Православной Российской Церкви 1920-х гг. – времени напряженного поиска ответа на вопрос о месте Церкви в жизни народа в условиях новой, по сути дела, богоборческой власти.

Сразу следует оговориться, что речь пойдет о Русской Церкви именно в России, а не в рассеянии. В русском зарубежье были те, кто заявлял о своих монархических симпатиях весьма громко. Так, в ноябре 1921 г. Русский Заграничный Собор в сербских Сремских Карловцах обратился с посланием к «чадам Русской Православной Церкви, в рассеянии и изгнании сущим», в котором были такие слова: «И ныне пусть неустанно пламенеет молитва наша – да укажет Господь пути спасения и строительства родной земли; да даст защиту Вере и Церкви и всей земле русской и да осенит он сердце народное; да вернет на всероссийский Престол Помазанника, сильного любовию народа, законного православного Царя из Дома Романовых»[1].

Однако даже в русском зарубежье и на самом Карловацком Соборе подобного рода призыв нашел отклик далеко не у всех. Митрополит Евлогий (Георгиевский) вспоминал позднее: «Перед голосованием “Обращения” были долгие жаркие дебаты в продолжение двух-трех заседаний. Я уговаривал наиболее влиятельных монархистов: “Поберегите Церковь, Патриарха… Заявление несвоевременно. Из провозглашения ничего не выйдет. А как мы отягчим положение! Патриарху и так уже тяжело…” […] При голосовании 2/3 голосов высказались за “Обращение”, 1/3 – против. 34 члена, в их числе и я, остались при особом мнении и подали мотивированное заявление следующего содержания: “Мы, нижеподписавшиеся, заявляем, что данная […] постановка вопроса о монархии с упоминанием при том и династии носит политический характер и, как таковая, обсуждению Церковного Собрания не подлежит”»[2]. То есть заявлялось, что вопрос о монархии в России находится вне церковной компетенции. Заявление весьма симптоматичное. «Только злой дух мог продиктовать “Обращение”, принятое на Карловацком Съезде», – замечалось в «Воспоминаниях» митрополита Евлогия[3]. В этой фразе, возможно, принадлежавшей не самому митрополиту Евлогию, а издателям его воспоминаний, чувствуется уже явная неприязнь к российской монархии и ее сторонникам со стороны парижских деятелей. Не в последнюю очередь эта неприязнь и породила затем раскол в русском зарубежье на «евлогиан» и «карловчан» – раскол, отражавший отвержение монархической идеи значительной частью церковной эмиграции (про нецерковную эмиграцию и говорить не приходится, она практически сплошь была антимонархической).

В самой России о приверженности церковных людей монархии в основном говорили не внутри Церкви, а вовне. Общим местом советской пропаганды 1920-х гг. было обвинение Патриаршей («Тихоновской») Церкви в монархических симпатиях и связях с монархистами (в том числе зарубежными). Так, в передовице первого номера газеты «Безбожник» было написано: «В России еще немало осталось врагов Советской власти, бывших помещиков и капиталистов. […] они еще мечтают о возврате прошлого, они очень хотят даже царской власти. На них-то, главным образом, и опирается старая, тихоновская церковь»[4].

Вслед за советскими пропагандистами тему «тихоновцы – монархисты» подхватили церковные обновленцы (в народе их звали «красными попами»). Один из руководителей обновленческого раскола протоиерей Александр Введенский писал в 1923 г.: «Церковь патриарха Тихона хотела установить в России определенный политический строй. Относительно подробностей этого строя мы, может быть, встретим среди его сторонников некоторые разногласия. Но все же монархические вожделения доминируют здесь над всеми прочими весьма основательно»[5]. Далее тот же автор выражал свою мысль более категорично: «Тихоновская церковь является наследием, плотью от плоти, костью от кости, церкви, существовавшей до революции 1917 года, церкви самодержавной, церкви романовской»[6].

В 1927 г. очередь «краснеть» дошла до руководства Московской Патриархии, и снова зазвучала тема «Церковь и монархия». В печально известной декларации Заместителя Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия (Страгородского) от 16 июля 1927 г. говорилось: «Утверждение Советской Власти многим представлялось каким-то недоразумением, случайным и потому недолговечным. […] Таким людям, не желающим понять “знамений времени”, и может казаться, что нельзя порвать с прежним режимом и даже с монархией, не порывая с православием»[7]. В сопровождавшей публикацию декларации в «Известиях ЦИК» «Беседе с митрополитом Сергием» от лица последнего заявлялось: «Мы не отрицаем, что есть и такие люди, которых ослепляют прежние политические симпатии. Но всему есть свое время. Монархия была в союзе с церковью, но ведь монархический строй – явление преходящее и прошедшее, а из истории мы прекрасно знаем, как монархия под видом покровительства церкви использовала ее в своих целях. Ясно одно: сожалеть о том, что порвался союз церкви с прежним режимом, не приходится»[8].

После публикации июльской декларации на свет появился еще ряд посланий епископов, сторонников митрополита Сергия, в которых развивались ее мысли. Так, например, в послании архиепископа Омского и Павлодарского Виктора (Богоявленского) к своей епархии от 2 сентября 1927 г. говорилось: «Долговременный союз Церкви с Государством при прежнем режиме породил в умах многих верующих отождествление веры с известным Государственным строем. Вера и монархия слились в умах верующих в единое целое. Следствием этого было то, что вызванный к жизни по неисповедимым путям Промысла Божия новый Политический Строй – Советский Союз стал рассматриваться верующими как чуждое, неприемлемое для религиозного сознания и, потому, ему враждебное явление»[9].

Однако подобного рода суждения сразу же вызвали несогласие в церковных кругах. В одном из первых полемических ответов на июльскую декларацию о митрополите Сергии говорилось: «Несогласным с ним он снова навязывает политическую контрреволюцию, говоря, будто все, кто не поддерживает его в его новом начинании, думают, “что нельзя порвать с прежним режимом и даже с монархией, не порывая с православием”. М[итрополит] Сергий знает, как опасно в настоящее время даже самое легкое подозрение в контрреволюционности, и тем не менее не боится эту опасность навлекать своим воззванием на служителей и рядовых членов Церкви, на своих братьев и своих детей, объявляя их контрреволюционерами. И за что же? За то, что они не в состоянии по совести признать, что “радости и успехи советского союза – наши радости и успехи, а неудачи – наши неудачи”, что “всякий удар, направленный в Союз… сознаeтся нами как удар, направленный в нас”. Но разве люди, не признающие этого, обязательно контрреволюционеры и даже монархисты?»[10]

Действительно, в «правую» оппозицию Московской Патриархии в 1927 г. ушли в значительной степени те, кто в особых симпатиях монархии замечен не был. Глава самой массовой ветви «правой» оппозиции митрополиту Сергию (т. н. «иосифлянства») митрополит Иосиф (Петровых) осенью 1927 г. резко протестовал против своего перемещения с Петроградской на Одесскую кафедру, осуществленного, как он писал, «прежним безобразно-царско-распутинским порядком»[11]. На допросе в 1930 г. митрополит Иосиф заявил: «Никогда не был особым сторонником старого режима, с коим у меня посему даже были в прошлом немалые недоразумения (прекращение мною в 1905 г. всякого поминовения царской фамилии за Богослужением и за это лишение на некоторое время возможности священнослужения, перевод на худшее место, лишение наград и повышений по службе и т. п.)»[12]. Видный московский «иосифлянин» протоиерей Валентин Свенцицкий показал на допросе в 1928 г.: «Лично я – противник царской власти и соввласть считаю наиболее пригодной государственной системой, если отбросить ее атеистичность»[13]. Действительно, еще в 1905 г. В.П. Свенцицкий (тогда еще не священник) создал с друзьями так называемое «Христианское братство борьбы», дабы противостоять «религиозной неправде самодержавия»[14].

«Митрополит Сергий, – говорилось в анонимном документе рубежа 1927–1928 гг., озаглавленном как “Письмо епископа отошедшего к епископу не отошедшему”, – клевещет на своих братий и отцов, в изгнании сущих, и во всеуслышание перед верующими и неверующими громогласно возвещает, что те, коих до издания декларации он и сам и верующий народ считали исповедниками Православия и поборниками Правды Христовой, представляют теперь собою обычных контрреволюционеров, или, по выражению митрополита Сергия, “людей иного настроения”. Очевидно, митрополит Сергий не отдает себя отчета в результатах своего доноса на православную иерархию и духовенство. […] Не соответствует истине и тот пункт декларации, где говорится, что в церковных кругах будто бы господствовало убеждение о неразрывности монархии и монархического строя с Православием, что будто бы такое именно настроение церковных кругов, выражавшееся не только в словах, но и делах, препятствовало установлению мирных отношений Церкви с Советским Правительством. Все это неприкрытая неправда. Установлению мирных взаимоотношений между Церковью и Советским Государством препятствовали и будут всегда препятствовать обстоятельства совсем другого порядка. Ленинский марксизм и Православие, Христианство и социализм, материалистическая диалектика и православно-христианская философия по своей сущности столь непримиримы и столь друг другу враждебны, что о мирных взаимоотношениях Церкви Христовой и коммунистического Государства, да еще в период диктатуры пролетариата, и говорить срамно»[15]. Иными словами, советская власть для Церкви неприемлема, но монархия тут совершенно не причем.

«Всякому, имеющему очи, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать, ясно, – говорилось в написанном осенью 1927 г. “Письме к другу” (скорее всего, автор письма М.А. Новоселов – один из главных идеологов оппозиции митрополиту Сергию), – что, вопреки декрету об отделении Церкви от государства, Православная Церковь вступила в тесный, живой союз с государством. И с каким государством… Возглавляемым не православным царем (в свое время многие члены Церкви энергично возражали против связи Церкви и с таким государством – примеч. автора документа), а властью, которая основной задачей своей поставляет уничтожение на земле всякой религии, и, прежде всего, православного христианства»[16]. Союз Церкви с богоборческим государством здесь всячески порицался, но и союз с государством, возглавляемым православным царем, не отстаивался.

Группа киевского духовенства 14 марта 1928 г. обращалась к проводнику политики митрополита Сергия на Украине Экзарху митрополиту Михаилу (Ермакову): «Мы признаем вместе с Вами, что Церковь по самой своей природе аполитична. Мы прибавили бы к этому еще, что она и надпартийна. Как Господь отказался разбирать земные распри и тяжбы, сказав, “кто поставил Меня судить и делить вас”, – так и Церковь не участвует в политической и социальной борьбе и не связана ни с каким из отдельных политических или социальных учений. Все попытки связать Церковь с каким-нибудь определенным социальным или политическим учением, будь то социализм или капитализм, монархия или демократия – искусственны и противны ее природе. В целом Церковь стоит вне всякой политической борьбы; рядовым своим членам она предоставляет свободу политических и социальных убеждений, от архипастырей и пастырей она каноническими правилами требует невмешательства в политическую жизнь и в дела мира сего»[17].

В другом документе из того же ряда, в так называемом «Каноническом исследовании деяний митрополита Сергия», говорилось: «Церковь Христова есть царство не от мира сего и затрагивает внутренний мир человека. Сфера государственного господства, это – внешний мир, внешнее поведение человека. Церковь и государство действуют, таким образом, в разных плоскостях. Отсюда как показывает опыт римско-католической Церкви, христианство может мириться и вступать в взаимообщение с любым государством, не претендующим на господство над внутренним миром человека, и при этом государством, совершенно независимо от форм правления, как правильной (монархии) – так и беззаконной (тирания, олигархия, охлократия)»[18]. В процитированном отрывке монархия хотя бы характеризуется как правильнаяформа правления, хотя и не обязательная.

Мученик Михаил Новоселов писал в конце 1927 г. (он, правда, излагал мысли другого автора, но выражал при этом свое полное согласие с ними): «Церковь в существенных условиях своего существования не зависит ни от какого царства человеческого. И при внутреннем единении Церкви с государствами история первой отделяется от истории последних, несмотря на то, что первая раскрывается на лоне последних»[19]. Мысль, выраженная здесь М.А. Новоселовым и другими церковными писателями, ранее во всеуслышание была провозглашена и святым Патриархом Тихоном. В послании к архипастырям и пастырям Церкви Российской от 8 октября 1919 г. он писал: «Установление той или иной формы правления не дело Церкви, а самого народа. Церковь не связывает себя ни с каким определенным образом правления, ибо таковое имеет лишь относительное историческое значение»[20]. В документах, вынужденных к подписанию советской властью, Патриарх Тихон выражался еще более категорично. «Я заявляю Верховному Суду, – писал он в июне 1923 г., – что я отныне Советской власти не враг. Я окончательно и решительно отмежевываюсь как от зарубежной, так и внутренней монархическо-белогвардейской контрреволюции»[21].

В конце 1920-х гг. мученик Михаил Новоселов составил довольно объемный сборник полемических документов, касавшихся проблемы взаимоотношений Церкви и власти[22]. Сборник включил в себя 124 документа 1917–1929 гг., и лишь в одном из них содержится намек (и только намек) на то, что монархия является единственно правильным с христианской точки зрения государственным строем. Этот документ процитировал и прокомментировал на допросе 3 марта 1931 г. епископ Димитрий (Любимов): «Для нас приемлема такая власть, о которой говорится в одном из наших документов, а именно в записи беседы с митрополитом Сергием: “Властью называется иерархия, когда не только мне кто-то подчинен, а и я сам подчиняюсь выше меня стоящему, т. е. все это восходит к богу, как источнику всякой власти”. Иначе говоря, такой властью является помазанник божий, монарх»[23]. В самой записи беседы про монарха прямо сказано не было. Митрополит Сергий тогда в ответ сказал: «Ну, это тонкая философия!» На это ему возразили: «Чистые сердцем это просто чувствуют; если же рассуждать, то надо рассуждать тонко, т. к. вопрос новый, глубокий, сложный, подлежащий соборному обсуждению, а не такому упрощенному пониманию, какое даете Вы»[24]. Можно понять так, что, по мысли участников беседы (епископа Димитрия, в частности), и вопрос об отношении к монархии должен был подлежать соборному обсуждению. Но так тогда мало кто думал, для большей части церковных людей в России вопрос об исторической участи русского самодержавия казался уже решенным.

Говоря об отношении к монархии ведущих церковных деятелей послереволюционного периода, не следует упускать из виду и их реакцию на события февраля–марта 1917 г. «Свершилась воля Божия, – отозвался Святейший Синод на падение самодержавия в России в послании к Церкви от 9 марта 1917 г. – Россия вступила на путь новой государственной жизни. Да благословит Господь нашу великую Родину счастьем и славой на ее новом пути»[25]. На эту тему в последние годы много пишет уральско-московский исследователь М.А. Бабкин. Этот автор вообще склонен развивать теорию «антимонархического заговора с участием высшего духовенства», которое-де было движимо желанием «уничтожить, свергнуть царскую власть как “харизматического конкурента”»[26]. Принять такое объяснение мотивов высших иерархов не представляется возможным, однако можно согласиться с наблюдением Бабкина, что члены Святейшего Синода состава зимней сессии 1916/1917 гг. в дни Февральской революции не выявили «верноподданнических чувств» и заявили своими действиями «о непредпочтительностидля них царской власти перед народоправлением»[27]. А в состав Синода, возглавляемого священномучеником митрополитом Владимиром (Богоявленским), входили тогда такие выдающиеся иерархи, как будущие Патриархи Тихон (Беллавин) и Сергий (Страгородский), будущие митрополиты Арсений (Стадницкий) и Михаил (Ермаков). Архиепископ Арсений, например, на первом заседании Синода при Временном правительстве 4 марта 1917 г. заявил: «Двести лет Православная Церковь пребывала в рабстве. Теперь даруется ей свобода. Боже, какой простор!»[28]

Епископ Андрей (Ухтомский) в записке «Моя политическая исповедь» в 1928 г. писал: «Я был некогда монархистом, но никогда не был идолопоклонником ни пред царем и ни пред кем. И при царе я был прежде всего епископом и гражданином. Остаюсь таким и ныне, но теперь мне приходится вести борьбу не с “Союзом Русского Народа”, а с обновленцами и с сергиевцами, которые ныне делают дело Союза Р[усского] Н[арода] под этой новой вывеской. […] Когда я получил известие о низложении Николая II, я встретил это известие даже с некоторым нравственным удовлетворением»[29]. И это слова не просто епископа, а урожденного князя, потомка рода Рюриковичей, около семи веков правивших Россией!

Конечно, приведенные выше свидетельства не раскрывают всего спектра отношения к монархии в послереволюционной Русской Православной Церкви. Нельзя упускать из виду и того обстоятельства, что выражать открыто свои монархические симпатии в советской России было практически нельзя: репрессии ОГПУ не заставляли себя долго ждать. Однако в весьма распространенных тогда анонимных произведениях церковной полемики выразить свою приверженность монархии в принципе можно было бы, только бы эта приверженность имела место. Проработав немалое количество подобного рода полемической литературы 1920-х гг., докладчик может засвидетельствовать, что в ней ярко промонархические суждения если и встречаются, то в порядке исключения, а общим местом является проводимая мысль, что «Церковь не связывает себя ни с каким определенным образом правления». Таким образом, приходится признать, что монархическое сознание оставило тогда большинство членов Православной Российской Церкви, а, следовательно, и падение самодержавия в России, как это ни печально, было закономерным.

Заканчивать выводом, звучащим как приговор, однако, не хочется. Среди множества полемических суждений 1920-х гг. вспомнилось такое, которое внушает оптимизм. В 1929 г. в письме своим ярославским оппонентам, не желавшим поминать за богослужением советскую власть, митрополит Сергий писал: «Немил я Ярославцам, оказываюсь потому, что не хочу оставаться с ними при “Святой Руси”, хочу устраивать для Церкви возможность жизни при новых условиях, пожалуй, еще не повторявшихся в истории. Святая Русь и для меня дорога не менее чем всем Вам. Но я помню совет премудрого, нельзя плакать без конца об умершем и думать только о нем. Наши силы и способности принадлежат жизни, и мы должны к ней обратиться. Страница со Святой Русью уже перевернута, и будет безумием и с нашей стороны отрицать это и убеждать себя и других, что мы можем продолжать ее читать и теперь. Это было бы отрицанием факта, т. е. не желанием подчиняться совершившейся воле Божьей. Конечно, приятно мечтать о возвращении этой страницы, но мечты позволительные для тех, кто сидит где-нибудь в уголку, а не для нас, кого Господь поставил пасти стадо Свое. Мы должны иметь смелость смотреть прямо в глаза действительности и не бояться говорить о ней тем, кто ее не видит. Сам Святейший Патриарх Тихон, который сначала в угоду “окружению” позволил себе выступать против теперешней власти, но потом скоро, как человек мирового кругозора понял всю бесцельность ставить церковь поперек течения истории и нам указал этот путь… Поминовение властей и есть исповедание, что мы на этот путь встали, что мы перестаем понимать Церковь по прежнему, как православное государство с православным царем или, в крайнем случае, с патриархом»[30].

Что здесь дает повод для оптимизма? Из последних слов митрополита Сергия видно, что он, хотя и возглавлял Московскую Патриархию,склонен был в конце 1920-х гг. считать перевернутой страницей истории не только русское царство,но и патриаршество. Действительно, надежд на то, что в Русской Церкви снова появится Патриарх в реалиях того времени было мало. Однако уже в 1943 г. патриаршество в России, как известно, было восстановлено. С российской монархией дело, конечно, обстоит сложнее, но и в ее истории торопиться ставить точку не следует.



[1] Церковные ведомости. 1922. № 1. С. 2.

[2] Евлогий (Георгиевский), митр. Путь моей жизни: Воспоминания Митрополита Евлогия, изложенные по его рассказам Т. Манухиной. Париж, 1947. С. 397.

[3] Там же.

[4] Флеровский И.Религия – опиум для народа // Безбожник. 1922. 21 дек. № 1. С. 1.

[5] Введенский А. И., прот.Церковь патриарха Тихона. М., 1923. С. 7.

[6] Там же. С. 10.

[7] Известия ЦИК. 1927. 19 авг.

[8] Там же.

[9] Архив Санкт-Петербургской епархии. Ф. 3. Оп. 3 а. Д. 55. Л. 1.

[10] Алчущие правды: Материалы церковной полемики 1927 года / Сост., авт. вступ. ст. свящ. А. Мазырин, О. В. Косик. М., 2010. С. 127.

[11] Там же. С. 181.

[12] «Я иду только за Христом…»: Митрополит Иосиф (Петровых), 1930 год / Публ., вступл. и примеч. А. Мазырина // Богословский сборник. Вып. 9. М., 2002. С. 395.

[13] ЦА ФСБ РФ. Д. Р-41316. Л. 8.

[14] См.: Чертков С. В.Провозвестник Христовой правды // Свенцицкий В., прот. Диалоги: Проповеди, статьи, письма / Сост., автор вступ. ст. С. В. Чертков. М., 2010. С. 8.

[15] ГА РФ. Ф. 5919. Оп. 1. Д. 1. Л. 143–144.

[16] Алчущие правды… С. 242.

[17] ГА РФ. Ф. 5919. Оп. 1. Д. 1. Л. 184.

[18] Там же. Л. 375.

[19] Новоселов М. А. Письма к друзьям. М., 1994. С. 284.

[20] Акты Святейшего Тихона, Патриарха Московского и всея России, позднейшие документы и переписка о каноническом преемстве высшей церковной власти, 1917–1943 / Сост. М. Е. Губонин. М.: Изд-во ПСТБИ, 1994. С. 163–164.

[21] Там же. С. 281.

[22] См.: Косик О. В.Сборник «Дело митрополита Сергия» и участие в нем мученика Михаила (Новоселова) // Вестник ПСТГУ. II. 2009. Вып. 2 (31). С. 77–96.

[23] ЦА ФСБ РФ. Д. Н-7377. Т. 11. Л. 210.

[24] Алчущие правды… С. 293.

[25] Церковные ведомости. 1917. № 9-15. С. 57.

[26] Бабкин М. А.Священство и Царство (Россия, начало ХХ в. – 1918 г. Исследования и материалы. М., 2011. С. 256, 268.

[27] Там же. С. 266.

[28] Цит. по: Российское духовенство и свержение монархии в 1917 году: Материалы и архивные документы по истории Русской православной церкви / Сост., предисл. и комм. М. А. Бабкина. М.; 2008. С. 54.

[29] «Я хочу принадлежать только Св. Церкви…» Священномученик Андрей, архиепископ Уфимский. Труды, обращения, проповеди, письма, документы / Сост. И. И. Осипова, Л. Е. Сикорская. М., 2012. С. 340, 341.

[30] Архив УФСБ РФ по Ивановской обл. Д. 9974-П. Т. 2. Л. 500–501.

Богослов.ru

04 марта 2013 г.

Разместить ссылку на материал

13 сентября 2018 г.
Иконописцы православной мастерской ПСТГУ создают образы новомучеников
18 августа 2018 г.
Вышел в свет новый учебник по гомилетике
05 июля 2018 г.
В храме на Суздальской обсудили проблемы неслышащих людей
29 июня 2018 г.
Состоялось вручение дипломов выпускникам УЛГПУ направления «Теология
29 июня 2018 г.
Представители Православной Церкви в Америке познакомились с социальным служением Русской Церкви
28 июня 2018 г.
Осужденные колонии под Архангельском дистанционно получат духовное образование
19 июня 2018 г.
Состоялось заседание рабочей группы по разработке концепции молодежного служения при Синодальном отделе по делам молодежи
17 июня 2018 г.
В Свято-Тихоновском университете состоялась встреча с президентом Пушкинского музея
09 июня 2018 г.
Исследователей не удивили сведения о ликвидации карточек репрессированных
09 июня 2018 г.
Опрос показал, какое событие студенты считают самым важным в истории России