на главную
Православный Свято-Тихоновский университет
Свидетельство о Государственной аккредитации
 
Регистрация
Забыли пароль?

Сведения об образовательной организации Во исполнение постановления Правительства РФ № 582 от 10 июля 2013 года, Приказа Федеральной службы по надзору в сфере образования и науки от 29 мая 2014 г. № 785

Новости университета

Медиевистический семинар «Мифологизация средневековья в творчестве Льюиса и Толкина»

На сайте доступна расшифровка выступления М.А.Штейнман и фотоотчет о последнем заседании медиевистического семинара при кафедре романской филологии.

Чем было Средневековье для Толкина и Льюиса? Толкин принимал участие в одной из самых кровавых битв Первой мировой войны. Клайв Льюис тоже воевал и был ранен в 1918 году. Война – это всегда зло для цивилизации. Для европейской цивилизации Первая мировая война была колоссальным сломом сознания, огромной травмой. Недаром эпоха, которая последовала за окончанием этой войны, была названа Ф. Саган эпохой потерянного поколения. Формально и Толкин,
и Льюис должны были относиться к этому поколению: они сформировались в период расцвета Британской империи, и они были брошены в эту «мясорубку». Из нее они вышли с потерями: ранение Льюиса, болезнь Толкина, убитые друзья. Парадоксально, но ни тот, ни другой не превратились ни в Э. М. Ремарка, ни в автора «Возвращения в Брайдсхед». Они не стали мстить этой реальности, миру за то, что он - такой. Они в той или иной степени стали создавать реальность духовную, можно сказать, альтернативную. Чуть позже в своем замечательном эссе «О волшебных сказках» (хотя в оригинале оно называется On fairy stories, а не tales - «О волшебных историях») Толкин напишет, что нужно различать бегство пленника из темницы и бегство дезертира с поля боя. Альтернативные реальности Льюиса и Толкина, научные ли, фантастические ли, были не дезертирством, но спасением, эскапизмом в самом хорошем смысле. В битве на французской реке Сомме в 1916 году в первый раз использовались танки. Люди впервые столкнулись с тем, что никакое благородство на войне больше не возможно. Ты никто и ничто перед бездушной и беспощадной металлической силой, которая идет на тебя. Создается ощущение, что мир вывернулся наизнанку. Вспомнив Шекспира можно сказать, что никогда связь времен не распадалась так радикально. Отсюда жесткое неприятие металлических ликов – технического прогресса, - которое мы видим и у Льюиса, и у Толкина. В особенности в так называемой «Космической трилогии».

Я бы хотела вам представить еще одного автора: Гилберт Кит Честертон, журналист и рыцарь-командор. У него была непростая судьба. В Англии в конце XIX – начале XX века очень сложно было быть католиком. А мы знаем, что и Честертон, и Толкин были католиками. Честертон был журналистом, писателем, автором потрясающих, очень глубоких богословских текстов, например, «Человека с золотым ключом», и в то же время детективных рассказов об отце Брауне. Священник, распутывающий детективные истории, такого никогда не было. В своих потрясающих эссе он предостерегает цивилизацию: в погоне за прогрессом она слишком далеко уходит от человека. Его беспокоило, что человек теряет свою значимость. Любое проявление человечности для него правильно, позитивно и важно. Даже в детективной истории. У него есть замечательный цикл эссе в защиту чего-то. Например, в защиту дешевого чтива. Что плохого в историях, напечатанных на дешевой бумаге, если добро там торжествует. У него есть абсолютно провидческие вещи. Если вы готовы увидеть совершенно точное предсказание трагических событий, происходивших в Париже, или бунтов, произошедших несколько лет назад в Лондоне, откройте роман «Перелетный кабак» (The flying inn – ‘летающая харчевня’) в дивном переводе Натальи Леонидовны. Действие происходит в 1917 году. Честертон ухитрился предсказать столкновение двух цивилизаций, западной и восточной, христианства и ислама. Угадано необыкновенно много. Он постоянно возвращался мыслью к Средним векам. Я не медиевист – мое отношение  к Средним векам берет свое начало у Честертона.

Средние века – это временной, цивилизационный, ментальный «портал», в который пытались убежать многие мыслители, философы, богословы (в литературном смысле) в начале XX века. Средние века были для них альтернативой прогрессу, бурному развитию промышленности, индустриальному обществу. Средние века казались воплощением идей чести, мужества, верности, которая длится всю жизнь и сохраняется иногда даже после смерти. Это было для них очень важно. Честертон – тот автор, который задал многие смыслы. Вот его роман 1927 года «Возвращение Дон Кихота». Здесь описывается Англия, аббатство, превращенное в поместье, где в какой-то момент люди начинают разыгрывать сюжет из рыцарского романа, и внезапно один из героев, который нарядился для спектакля, отказывается снять свой костюм. «Если вы (он говорит о сводчатых окнах аббатства) смотрели из-под арки, пейзаж был прекрасным, потерянный рай. Поймите, мир – окно, а не пустая бесконечность. Окно в стене бесконечного небытия. Сейчас мое окно со мной». Он в том числе имеет в виду капюшон, монашеский, рыцарский, любой. «Надевая капюшон, я говорю себе: такой мир видел и любил Франциск Ассизский. Отверстие капюшона – готическое окно». Начавшие игру люди создают другую реальность. Они меняют этот мир просто потому, что верят в то, что делают. Верят искренно и готовы идти на жертвы ради того, чтобы отстоять выбор своей души и сердца.

В книге «Избранные работы по истории культуры» К. Льюиса мы находим очень похожее рассуждение о бесконечности. В части, которая называется «Отброшенный образ», он пытается выстроить, реконструировать устройство вселенной. Он говорит о том, что было бы ошибкой считать окружающий нас космос пустотой. Это неправильный миф, иллюзия, научный симулякр, с которым Льюис борется изо всех сил. Теперь мы знаем, что это идея Честертона. Вернемся к «Возвращению Дон Кихота»: «Сервантес считал, что романтика гибнет, и место ее занимает разум. Сейчас гибнет разум, и старость его более убога, чем старость романтики. Нам нужно проще и прямее бороться со злом. Нам нужен человек, который верит в бой с великанами. – И борется с мельницами» (комментирует его собеседник). Дон Кихот отвечает: «Вы никогда не думали, как было бы хорошо, если бы он их победил? Ошибся он в одном – надо было биться с мельниками. Мельник был средневековым буржуа, он породил наш средний класс. Мельницы – начаток фабрик и заводов, омрачивших нынешнюю жизнь. Ваша техника стала такой бесчеловечной, что уподобилась природе. Да, она стала второй природой, далекой, жестокой, равнодушной. Рыцарь снова блуждает в лесу, только вместо деревьев – трубы. Вы приковали человека к чудовищным орудиям, вы оправдали наваждение Дон Кихота. Мельницы – ваши великаны». Реальность Честертона та же самая, что и реальность Толкина в финале «Властелина колец». В отличие от фильма, где вполне «сладенький» конец – все по прежнему, зеленая травка, и хоббиты гоняются за свинками – в третьей части книги все победившие хоббиты думают, что возвращаются домой, а на самом деле они попадают в нечто среднее между социалистическим адом и адом индустриализации в родной Англии: все деревья срублены, у людей отняли собственность (есть сборщики и раздельщики – собирают много, но ничего почему-то не делят). Фродо и его товарищи с ужасом понимают, что попали в «Morder light». Им придется приложить много усилий, чтобы избавить свою страну от этого.

Итак, моя гипотеза заключается в том, что Средневековье для обоих авторов – это не вопрос реконструкции. Те, кто вступают с ними в полемику, любят говорить, что естественно, и Честертон, и Толкин, и Льюис вряд ли бы выжили в средневековом городе, где вдоль улиц стекают нечистоты, а из окон выплескивают ночные горшки. Это прекрасно изобразили Стругацкие в повести «Трудно быть богом». Такие авторы, как Толкин и Льюис прекрасно знали, какими были Средние века. Их задачей было создать альтернативу. Средние века - портал туда, где душа и сердце важнее, чем техника и деньги. Это те мифы, которые они пытаются нам транслировать. Мифы в толкино-льюисовском понимании - то есть сюжет, в котором заключена универсальная истина. Об этом мы и будем сегодня говорить. А также об известных нам сюжетах, в том числе из Ветхого Завета, которые так или иначе у них фигурируют, но встроены в эстетику Средних веков. Эти авторы возмутительно несовременны. Если гоняться за современностью, то можно потерять себя, как мне кажется.

Переходя к собственно разговору о мифологизации Средневековья, я начну с Толкина, тем более, что своим возвращением к Богу К. Льюис обязан в том числе и Толкину. В Оксфорде есть замечательная долина вдоль реки. С одной ее стороны стоит колледж Магдалены, в котором много лет работал Льюис, далее Мёртон колледж, в котором жил и работал Толкин. Их соединяет замечательная улочка под названием Ded men’s wolk – переводите, как хотите. Гуляя вдоль этой реки, они обсуждали мифы, создания и Самого Творца. Тогда Льюис сказал, что мифы – это ложь, так как ничего в себе не несут. Нет, - сказал Толкин, - не только ложь, но нечто гораздо большее. Это апокрифический момент, о котором можно почитать у одного из лучших биографов Толкина и Льюиса - Карпентера. В этот момент налетел безумный порыв ветра, он был единственным. Это стало неким первым звоночком для Льюиса. Вернемся к Толкину. Я не буду подробно говорить о его биографии. Скажу лишь о любви всей его жизни – Эдит Бретт. Он добивался этой девушки, она стала его женой, и он любил ее всю жизнь. Образ Арлен из «Властелина колец» и знаменитая легенда о Берене и Лютиэн – отражение реальной истории. Перед тем, как отправиться на фронт Первой мировой войны, Толкин встретился с женой в увольнении, они гуляли в высоких травах, Эдит стала для него танцевать, и ее красота настолько пронзила сердце Толкина, что в «Сильмариллионе» он изложил историю Берена и Лютиэн. Поговорим теперь об этой странной книге. Дело в том, что Толкин не писал книгу, которую сейчас можно купить под названием «Сильмариллион». Его сын Кристофер разобрал черновики отца после его смерти и узнал, что он писал практически полжизни. Вначале была создана так называемая «Книга утраченных сказаний», потом «Наброски мифологии», а в 1937 году – «Повесть о Сильмариллионе». После смерти Толкина все это было издано под одной обложкой. Это очень неравномерная книга. Я не призываю всех ее прочитать, но в ней заложены очень важные линии, к которым Толкин впоследствии будет возвращаться и в «Хоббите», и тем более во «Властелине колец». Речь идет о власти и гордыне. Почему человеком так легко управлять, вызывая в нем гордыню и обещая ему власть? И чем более неохватна власть, тем легче поддается искушению человек. Об этом книга «Сильмариллион». Есть замечательные эльфы, один из которых создает камни, которые вбирают в себя свет деревьев. Два дерева – солнца и луны – чистой воды дуальность – день и ночь. В трех сильмариллах содержался свет этих деревьев в благословенной земле. В какой-то момент они были уничтожены. В книге есть аналог падшего ангела, который пал потому, что обиделся на Творца за то, что тот ему не сразу все рассказал. Здесь снова есть перекличка с Льюисом. Если вы заглянете в  «Избранные работы по истории культуры», только во вторую часть («Предисловие к потерянному раю»), то обнаружите те же самые смыслы. Когда Льюис анализирует подход Мильтона к сюжету о потерянном рае, он говорит, что Люцифер у него двуликий. С одной стороны, он немного романтичный, Демиург и Прометей, но если приглядеться, то за всем этим романтизмом стоит унылая обида, которая привела к гордыне и падению. Пресловутый Мелькор он же Моргот, как и Люцифер, однажды обиделся и теперь портит все, до чего может дотянуться.

Заметим, что в представлении Толкина, верующего христианина, католика, зло никогда не равно добру. Здесь нет ни
манихейства, ни зороастризма. Зло всегда вторично, о чем прекрасно сказано во «Властелине колец»: зло может только портить, ничего создавать оно не может. Мелькор уничтожает древа Валар, и выясняется, что только в трех сильмариллах содержится свет, который может их возродить. От Феанора требуется пожертвовать плодом своих трудов, а ему жалко. Жадность, обида и гордыня. В результате два удивительных древа навсегда погибли, успев породить солнце и луну. Феанор теряет свой талант. Остается только обида, гордыня и желание власти. Эльфы отправляются в Средиземье драться за власть, за эти камни, похищенные Морготом. Бунт Феанора немного напоминает сюжет о Каине и Авеле. Начинается кровавая битва между братскими племенами. Замечу, что эпизод с Галадриэль в фильме показан замечательно. С одной стороны, она кажется просветлённой, чудесной, волшебным помощником. Но не все так просто. Галадриэль – родственница Феанора. Она покинула благословенный край вместе с Феанором и братьями. Зачем? На ней не лежит проклятье. Ее предостерегали, но она много слышала о Средиземье, и ей захотелось прийти туда, чтобы править. Снова тема власти. Ей очень захотелось самолично управлять какой-нибудь землей, где она будет единственной и неповторимой. Поэтому она ушла, и ей нет пути обратно. Именно поэтому к ней приходит совершенно негероический Фродо с кольцом. Это злая ирония. Дословно он говорит ей следующее: ты мудра, бесстрашна и справедлива. Это кольцо мне не по силам. Возьми его. И она понимает, что это рок и точка невозврата. Она однажды захотела эту власть, и вот, ей ее принесли. Но чтобы сохранить свою душу, нужно отказаться от этой универсальной и неограниченной власти. Она совершает это духовное усилие. И теперь она понимает, что ей открыта дорога в благословенный край. Она может уйти за море и остаться собой. 

Еще один сюжет, который для меня связан с Ветхим Заветом и со многими архетипами, – это сюжет об Атлантиде – о гибели государства людей, которое называется Нуменор. В третьей части «Космической трилогии» Льюис отсылает своего читателя, интересующегося подробной историей Нуменора, к записям Толкина. Таким образом, Нуменор оказывается вписанным в общую толкиновско-льюисовскую мифологию. Почему погиб этот город? Новый злодей Саурон понял, на какую удочку поймать этих замечательных людей, награжденных островом, - бессмертие, обида и власть. Проходят тысячелетия, эпохи сменяются, но ничего не меняется. Важная деталь: Толкин понимает смерть как дар Создателя людям. Эльфы бессмертны. Они могут умирать и воплощаться снова. Это напоминает некие каббалические темы. Однако бессмертие радостно только в Валиноре. В Средиземье же оно их тяготит. К тому же они навсегда привязаны к материальному миру и погибнут вместе с ним, когда наступит конец света. Так вот, из-за Саурона люди начинают завидовать бессмертию эльфов. Огромный флот нуменорцев, мощь материального мира, пренебрегает запретом и направляется в Валинор. Во всем мире наступает тишина. Что сейчас будет? Напомню, что судьба – не универсальная категория ни у Толкина, ни у Льюиса. Помимо предопределения есть свобода воли и свобода выбора. Она есть у всех героев обоих авторов. Когда последний король Нуменора нарушает запрет и ступает на землю бессмертных, обратного пути нет, поднимается огромная волна и поглощает Нуменор. Возникает вопрос: что стало с теми, кто ступил на остров бессмертных? Тот, кто вступил на землю бессмертных, стал бессмертным, но его завалило камнями. Здесь мы видим универсальный общекультурный архетип, который связан с Атлантидой. Толкина всю жизнь мучал повторяющийся сон об огромной волне, которая обрушивается на город. Некоторые называют это генетической памятью о гибели Атлантиды. Интересно, что Кристофер унаследовал этот повторяющийся сон.

Вернемся к Средним векам и толкиновским деревьям. Посмотрите на эту фотографию. Это фотография чеканки. Она сделана в израильском городе Цфат, который считается родиной каббалистов. Идея древа, которое разделяется на два, что-то нам напоминает. Мы легко выделяем архетип мирового древа, начиная со Старшей Эдды, разные реконструкции толкиновского мира. Это иллюстрация 1847 года! Те, кто изучали мир Старшей Эдды, запомнили его навсегда: мировое древо, срединный мир Мидгард, нижний мир и где-то еще есть мир богов. Напомню знаменитый фрагмент:

Три корня растут
У ясеня Иггдрасиль:
Хель под одним,
Под другим исполины
И люди под третьим.  

Есть ли архетип мирового древа у Льюиса? Оно представлено несколько иначе. Вспомните первую часть «Хроники Нарнии» «Племянник чародея». Здесь есть сюжет о древе жизни (заметьте, это не древо познания добра и зла), благодаря которому возрождается Нарния. Это другая версия древа Иггдрасиль, arbor mundi. В Ветхом Завете речь идет о двух древах — познания добра и зла и древе жизни. Как медиевист, Толкин не мог не знать об авторах, которые писали о Каббале. Это титульный лист одной из трех книг, которые легли в основу каббалистического учения, так называемая книга «Зоар» (книга Сияния),  издания 1558 года. А вот те самые врата в Морию, рисунок самого Толкина. Мы видим те же самые два древа и две колонны, которые выполнены как древесные стволы и украшены ветвями. В обоих случаях перед нами идея портала. Куда? В знания, в истину. Возможность увидеть, из чего соткана реальность. Каббала — это не злобная-презлобная мистика и не эзотерика. Первые семитологи были  каббалистами. Сложно сказать, кто создал Каббалу. По первой версии, это Моше де Леон, Моисей Лионский, раввин. Идея двух колонн, мудрости и строгости, милосердия и разума - эта идея в той или иной степени свойственна средневековой культуре. Существовало серьезное взаимодействие между иудаизмом и христианством. Ни Толкин, ни Льюис не были в стороне от этих знаний. Другой вопрос: как они их трансформировали. В одной из книг сказано, что существуют особые явления, с помощью которых Бог творит мир, к которым кабаллисты относят язык: известно, что они предлагали символическое толкование букв еврейского алфавита. Вот ради чего я упоминаю про Каббалу. Оба наших героя — филологи, и они оба убеждены, что реальность мы познаем через язык. Когда Толкина спросили, какой жанр у «Властелина колец», он подумал и сказал (а он ненавидел слово аллегория): «“Властелин колец” — это эссе по лингвистической эстетике». Все началось с языков. Из них вырастали миры. Определенный язык несет за собой определенный подход к реальности.
Древо
Древо
Зоар
«Зоар»
Врата Мории
Врата Мории



Вернемся к Средним векам и Средиземью. Нельзя пройти мимо замечательного «Беовульфа». Этой рукописи 1015 лет, так как она датирована 1000 годом, а сюжет еще древнее:

Клад незарытый
стал достоянием
старого змея,
гада голого,
гладкочешуйного,
что над горами
парил во мраке
палящим облаком,
ужас вселяя
в людские души,-
ему предначертано
стеречь языческих
могильников золото,
хотя и нет ему
в том прибытка;
и триста зим он,
змей, … берег сокровища,
в кургане сокрытые,
покуда грабитель
не разъярил его,
вор дерзкий,
слуга, похитивший
из клада кубок.
Дракон проснулся
и распалился,
чуждый учуяв
на камне запах:
не остерегся
грабитель ловкий -
слишком близко
подкрался к чудовищу.

Что вам всем это напоминает? Чтобы вспомнить «Беовульфа», достаточно открыть «Хоббита». Отголоски «Беовульфа» есть и во «Властелине колец». У Толкина была знаменитая лекция по «Беовульфу», а потом и эссе, которое называется «The monsters and the critics» («Чудовища и критики»). Он говорит, что можно искать в «Беовульфе», языческие и христианские элементы, которые причудливо переплетаются. То судьба-владычица, то эпитет Бога — судеб Владыка, то снова судьба от смерти спасает того, кто сам бесстрашен. Тот, кто создавал рукопись, был, безусловно, христианином. Его задачей было не переделать как-нибудь языческий текст, но донести до полухристианского, почти языческого сознания какие-то христианские смыслы. Беовульф, который чужд корысти, у него все выходит: и Гренделя, и мать его он достаточно легко убивает. С драконом вышло сложнее, потому что слуга, похитивший кубок, приносит его то ли хозяину, то ли самому Беовульфу. Последнему кубок понравился. Уже по этой детали можно догадаться, что он не выйдет живым из сражения. Как и подобает языческому воину, суровому скандинаву и англосаксу, он погибает доблестно, одержав победу в своей последней битве. Но стране не приносит это добра. Более того, Беофульф просит единственного оставшегося с ним товарища (все остальные сбежали, испугавшись дракона) спуститься в пещеру, и «я, насытив зрение игрой самоцветов, жизнь покину, власть земную». То есть он даже перед смертью думает о том, как насытить зрение игрой самоцветов. Более того, он пытается себя убедить, что эти сокровища пойдут на пользу его народу. Но рассказчик нам тут же говорит, что этого не будет, так как его похоронят вместе с кубком. Толкин рассуждаем в своем эссе и об этом. Кроме того, он перевел эту книгу с древнеанглийского на современный язык. Эта книга вышла совсем недавно. Можно насладиться переводом Толкина с английского на английский.

Перейдем к Клайву Льюису. При жизни он был гораздо более известен, чем Толкин (пока не вышел «Властелин колец»). В том числе, как исследователь, филолог, богослов. Однако, как сказано в другом произведении совершенно по другому поводу, «в летописях мы останемся втроем». В нашем случае «вдвоем». Какими бы разными они при жизни ни были.

Мне бы хотелось поговорить с вами не о «Хрониках Нарнии», а о «Космической трилогии». Когда-то в одном пабе сговаривались два профессора-филолога. Один собирался написать роман о путешествии во времени другой — о путешествии в космос. Они кидали монетку. Путешествие во времени выпало писать Толкину, а в космосе  — Льюису. В 1938 году он написал первую часть романа «За пределы безмолвной планеты». С одной стороны, это научная фантастика,  но не совсем. Основная идея — это выяснение того, что происходит с душой человека, когда мы куда-то летим. Выясняется, что человек даже на самую распрекрасную планету тащит своих демонов. Роман начинается с того, что скромный профессор в отпуске гуляет. Случайно он оказывается втянут в странную историю: он вступается за мальчика, которого куда-то тащат, теряет сознание от удара и приходит в себя уже в космическом корабле. Что бы с ним ни было, главный герой по имени Рэнсом никогда не жалеет о том, что вступился за какого-то слабоумного мальчика. Первое побуждение, которое идет от сердца, никогда не осмеивается и не подвергается сомнению у Льюиса. О чем сюжет книги? Я снова отсылаю вас к «Избранным работам по истории культуры». Там упоминается средневековая космогония. То, о чем Льюис рассуждает в своих исследованиях, он воплощает затем в своих романах. Обратимся к Данте. Чем дальше от Земли, тем меньше греха и больше благодати. Граница проходит приблизительно по луне. Земле в средневековой космогонии выпал не самый удачный жребий. Согласно средневековому концепту, Люцифер свалился на Землю. И у Данте ад — это воронка, которая образовалась от падения Дьявола. А гора чистилище — это Земля. В специфической двумерной системе она возвышается над адом. У Льюиса та же идея. У каждой планеты есть демиург, персонифицированный покровитель, безмолвная сила, которая ей движет. Воплощения Марса и Венеры могут друг с другом разговаривать. И только у Земли нет такой силы. Понятно, что это Люцифер. Поэтому планета и безмолвна. Легко быть безгрешным существом на Марсе, а ты попробуй быть человеком на Земле. Единственный способ не сойти с ума — слушать свое сердце, быть собой. Это страшно, сложно и затратно. Но это единственный путь.

Вторая часть под странным названием «Переландра» еще более интересная. Это как бы истинное название Венеры. В первой части Рэнсом попадает на Марс, во второй —  на Венеру. Он оказывается в райском саду и встречает прекрасную женщину, аналог земной Евы до грехопадения. Льюис создает своеобразную реконструкцию. Что было бы, если бы Ева не поддалась? А могла бы она не поддаться? Рэнсом наблюдает за ситуацией, осознавая свое абсолютное несоответствие раю, этой женщине, с одной стороны юной, но при этом чрезвычайно мудрой. Рэнсом — современный человек с кучей комплексов. В какой-то момент он говорит ей: «Нет времени объяснять». Нет времени? Куда же оно делось? В это замечательное место через другого ученого (существенно менее приятного) проникает искуситель. Ни у Льюиса, ни у Толкина нет злого-презлого злобного зла, которое злобно воздействует на добро и при этом абсолютно абстрактно. Зло воздействует на реальность только через человека. Но в его силах и остановить это. Рэнсом с ужасом понимает, что сейчас может произойти второе грехопадение. Он просит Бога остановить это. И вдруг он понимает, что Бог уже вмешался в ситуацию. Плод этого вмешательства — его, Рэнсома, присутствие. Если он это выберет, то Бог будет действовать через него, смертного человека. И Бог примет любой его выбор. Ему очень страшно. И «Властелин колец», и «Космическая трилогия» написаны людьми, которые сами многое испытали, сами когда-то стояли перед выбором. Это совсем не развлекательные и не детские тексты.



В третьей части - «Мерзейшая мощь» - действие происходит на Земле. Это совершенно невероятная книга. Чтобы получить удовольствие от текста, нужно знать, кто такие король Артур и Мерлин, где находится королевство Логрис и т. д. Перед нами снова вариант литературной игры и в то же время серьезной притчи. Третья книга была закончена в 1945 году, в то же время, что и «Властелин колец», который, правда, был издан гораздо позже. Льюис угадал особенную роль, которая играет связь с общественностью, что можно управлять реальностью через газеты и как именно это делать. Именно в этой книге он излил свое отношение к склокам внутри Университетов. И показал, как компромисс приводит к падению. Есть идея о жажде универсальной власти. И о том, как один красивый и старинный Университет, правда, небогатый, желал денег и продался могущественной государственной корпорации. Это привело к его концу и чуть не стало локальным апокалипсисом для всего города. Кто угодно может изменить себе. Но если это делает ученый, тут же наступает локальный апокалипсис. Стоит серьезно подумать, прежде чем становиться ученым. Еще это роман о любви. Если сюжет о грехопадении очень напоминает предисловие к «Потерянному раю», то сюжет о рыцарской любви и служении даме очень напоминает первую из трех работ Льюиса под названием «Аллегория любви». Это ключ к третьей части «Космической трилогии». Есть замужняя героиня и ее муж, который постоянно находится в плену мелочей. У Льюиса есть еще одна книга, которую обязательно надо прочить. В русском переводе она называется «Любовь»  (по-английски — «Four loves», ‘четыре любви’). Здесь он размышляет о видах любви. Настоящая же всего одна: когда ты любишь другого ради другого, ты не можешь его не любить. Когда же ты любишь другого ради себя — чтобы тебе было комфортно, чтобы о тебе заботились или, наоборот, заботиться о другом, чтобы он и пикнуть не мог, — это не любовь. В своей душе очень сложно отыскать эту настоящую любовь, которая не берет, но дает. Наши герои, Джейн и Марк, проделали сложный путь, чтобы заново найти в себе настоящую любовь. Это напоминает еще один роман Льюиса, который особенно интересен тем, кто изучает фольклор и мифологию, — «Пока мы лиц не обрели». У него замечательный подзаголовок — «Пересказанный миф». Здесь Льюис пересказывает миф об Амуре и Психее. Роман написан от лица сестры Психеи. Это негативная женская проекция, которая любит ради себя. Ради того, чтобы все было так, как она хочет, она готова уничтожить даже свою сестру: «Я ее любила, и никто не имел на нее права, кроме меня». Но даже такая любовь несет в себе отголосок божественной любви. И изменение возможно даже через такую любовь, если человек готов меняться. Но это сложно и требует большой смелости, готовности умереть и возродиться вновь.

Приблизительно так мы говорим о мифологии и Средних веках. Два финальных постскриптума: «Fantasy remains a human right» (‘создание миров — наше право’). Под fantasy мы понимаем не фантазийный жанр, а способность творить собственные миры. Толкин постоянно говорит о том, что человек, рожденный по образу и подобию Божию, сам может быть вторичным творцом и творить вторичные миры. Просто потому, что он не может этого не делать. Вам судить, так это или нет, готовы ли вы сами творить новые миры. Мой пост постскриптум — сказки никогда по-настоящему не кончаются. Спасибо.  

Вопросы
К. А. Александрова: У меня есть вопрос по поводу языка, якобы выражающего сущность бытия, что отсылает нас к платоновской парадигме. В связи с этим меня всегда интересовало, какие у Льюиса были отношения с Платоном. Кажется, что очень теплые.

М. А. Штейнман: Сначала я бы хотела напомнить, какие отношения были у Льюиса с мифом. Чтобы в этом разобраться, обратитесь к не самой удачной его вещи под названием «Чудо», где он попытался выступить в роли богослова, что ему не удалось. Но здесь есть одна любопытная мысль, которая косвенно присутствует и в «Хрониках Нарнии». А про Платона он прямо говорит в «Последней битве». Помните? «Это все у Платона». Я думаю, что, говоря о языческих мифах, он предполагает, что Создатель так готовил человечество к приходу Спасителя. Платон, к которому неоднократно апеллируют герои Льюиса и в «Космической трилогии», и в «Хрониках Нарнии», это не абсолютная истина и знание о реальности, а человек, которому что-то открылось, но не до конца. Это напоминает схоластику. Платон и Аристотель как предшественники. Я подозреваю, что именно это Льюис и имел в виду. Система, частью которой мы является, настолько сложна, что бесполезно пытаться ее свести к банальным языческим схемам. Ни Льюис, ни Толкин не были каббалистами. Сами каббалистические идеи были для них лишь отражением одной из сторон реальности. Говоря о том, что вначале было Слово, мы понимаем, что речь идет об Иисусе. Вот что такое Логос и что надо познавать. Это сложно.

Петр Привалов
(школа № 26) : Читая «Сильмаллирион», я обратил внимание на то, что храм Творцу был построен на Нуменоре. Имеет ли это значение?

М. А. Штейнман: Это очень важная деталь. Нуменорцам было хорошо, когда они верили. Был создан храм Творцу, в котором не было никакого идола. Вот снова о сочетании Ветхого и Нового Заветов. Потом появился Саурон и выясняется, что, во-первых, надо бояться и приносить кому-то жертвы, в том числе и человеческие, а во-вторых, все плохо. Тогда появляется второй храм, он оскверняется, его присваивает себе Саурон. От бесконечно поднимающегося дыма храм становится черным. Начинаются репрессии, появляется страх. При этом у людей есть свобода воли. Но им сложно сказать Саурону нет. Последняя королевна слишком поздно вспомнила о Создателе и погибла в волнах. Те, кто не побоялись сказать нет, спаслись. Сюжет о Нуменоре не только про Атлантиду (кстати, о Платоне), но снова про выбор человека. Внутри себя человек всегда знает, что он делает. Мы можем себя уговорить, убаюкать, запутать. У нас много масок. Но если не изменять внутреннему стержню, то шанс остается.

Петр Привалов: Как можно интерпретировать гибель двух древ и первоначальное зло?

М. А. Штейнман:  Хороший вопрос. Я тоже думала о том, кто эта злобная паучиха Унголианта, которая уничтожила деревья. Мне не встречались исследования на эту тему. У меня ощущение, что это негативная женская проекция. Как у Льюиса идея о всепожирающей любви. Легко изображать Лилит в образе Снежной королевы, как это сделал Г.Х. Андерсен. Это красиво и романтично. Но эта негативная ипостась может быть очень противной на вид. Это объяснение, которое я нашла для себя.  

Вопрос: Есть ли преемство у Роулинг по отношению к Толкину и Льюису?

М. А. Штейнман:   Из самого простого. Нам понятно, что Дамблдор и Гендальф очень похожи. Это неспроста. Если читать внимательно, то этому можно посвятить даже курсовые. В отличие от Ника Перумова, Роулинг не паразитирует на сюжете, а воспринимает его как уже сложившуюся часть культуры. Она осознает кирпичики, из которых она складывает собственную реальность. Получается как бы миф над мифом. Она не спорит и не искажает. Дамблдор не совсем похож на Гендальфа, который, как мы помним, не был человеком. Дамблдор — человек и не демиург, он не всесилен. У Толкина никто не застрахован от ошибок, но это не очень видно. Мощь его воображенья и его реальности такова, что все кажется логичным. А у Роулинг выясняется, что ошибки могут совершать все. Дамблдор — великий. Но ошибки не уничтожают целостность: никто не заставляет человека быть вечно рабом ошибки. Перешагнуть, осознать, признать и двинуться дальше. Мне кажется, что это главное у Роулинг.

Отчет подготовлен А.Н.Гойяль


 
         
16 апреля 2015 г.

Разместить ссылку на материал

22 мая 2019 г.
В ПСТГУ состоится концерт “Жить хором”
15 мая 2019 г.
В ПСТГУ открыт набор на интернет-курсы для взрослых по основам Православия
19 мая 2019 г.
В ПСТГУ состоялся День открытых дверей
18 мая 2019 г.
Заведующий кафедрой общей и социальной педагогики Сергей Иванович Абрамов принял участие в Межрегиональном круглом столе
17 мая 2019 г.
Профессор ПСТГУ А. Л. Дворкин выступил с докладом на международной конференции по сектоведению
15 мая 2019 г.
Протоиерей Павел Хондзинский, иерей Александр Мазырин и Андрей Александрович Кострюков выступили на конференции в Институте российской истории РАН
12 мая 2019 г.
В ПСТГУ состоялся V Пасхальный хоровой фестиваль ПСТГУ
11 мая 2019 г.
Представители Свято-Тихоновского университета совершили рабочую поездку в Рыбинскую и Даниловскую епархию
07 мая 2019 г.
Преподаватели и студенты факультета церковного пения поздравили Андрея Николаевича Мясоедова с 90-летием
30 апреля 2019 г.
40 лет священнической хиротонии протоиерея Владимира Воробьёва