на главную
ПСТГУ
 
Регистрация
Забыли пароль?

Сведения об образовательной организации Во исполнение постановления Правительства РФ № 582 от 10 июля 2013 года, Приказа Федеральной службы по надзору в сфере образования и науки от 29 мая 2014 г. № 785

XVII Ежегодная богословская конференция ПСТГУ
ОТЧЕТ О РАБОТЕ ПОДСЕКЦИИ ТЕОРИИ И ИСТОРИИ ЯЗЫКА ФИЛОЛОГИЧЕСКОЙ СЕКЦИИ

23 января в здании ПСТГУ на ул. Озерной состоялось заседание секции теории и истории языка (председатель – заведующая кафедрой теории и истории языка, кандидат филологических наук, доцент, докторант МПГУ Л.И. Маршева).

Вниманию слушателей было представлено 11 докладов. Они были посвящены широкому кругу проблем, насущных для современной лингвистики, поскольку были связаны с общетеоретическими вопросами языковедения, историей, перспективой церковнославянского языка и методикой его преподавания, топонимией, лексикографией, терминоведением и нек.др.
Актуальность заявленных вопросов, их научная и практическая значимость, удачно подобранный иллюстративный материал, доступность изложения обусловили большую заинтересованность, проявленную ко всем без исключения сообщениям, и вызвали оживленное обсуждение.

Заседание открыл кандидат филологических наук А.В. Вдовиченко (Москва, ПСТГУ, Институт языкознания РАН) с докладом «Логическая мысль и коммуникативное действие в описании лингвистического факта». Отталкиваясь от знаменитого «парадокса лжеца», он убедительно доказал, что логика, предписывая, что слова должны обозначать нечто, и навязывая им определенную семантику, тем самым создает искусственный логический объект, не имея в виду коммуникативную реальность. Тогда как в последней слова обозначают столько, сколько о них помыслил субъект, находящийся в рамках коммуникативного действия. В связи с этим становится понятным, что мысль и слово, вопреки традиционному научному взгляду, не тождественны. Выражаясь иначе, мысль остается на этапе планирования коммуникативного действия. По завершении доклада возникли вопросы об интерпретации знаменитой строки «Мысль изреченная есть ложь», а также полемика о том, всегда ли присутствует стадия мысли.

В ходе дискуссии по поводу сообщения М.А. Цеханович (Москва, МПГУ) «Суффикс -ск и проблемы наложения морфем в оттопонимических прилагательных» присутствующих заинтересовали частные этимологии (например, названия Новосибирск). В своем докладе она, оперируя разнообразными примерами, чрезвычайно подробно рассказала о номинационных и структурных разновидностях топонимов с суффиксам -ск, особо выделив так называемые именования, связанные с ономастической лексикой – прежде всего с фамилиями (Белинский, Гурьевск) и гидронимами (Витебск, Курск), с географическими апеллятивами (Брянск, Луцк) т.д. Далее докладчица остановилась на родовой трансформации топонимов в результате изменения административного статуса называемых объектов и случаи отступления от общего правила: Воробьевск, Донской, Павловск. Кроме того, М.А. Цеханович затронула остро дискуссионные для ономастического словообразования вопросы о лишних суффиксах, наложении морфем, а также деклинационной специфике географических названий с суффиксом -ск: Багратионовск, Мещовск, Архангельск.

Безусловной теоретической и методической значимостью характеризуется сообщение кандидата филологических наук, доцента В.А. Федосеева (Москва, МПГУ, ПСТГУ) «Предложения с субъектом в форме родительного падежа с предлогом у». В поле его зрения попали предложения типа У Кати золотой характер. Если рассматривать данный пример в терминах классического синтаксиса конструкция У Кати квалифицируется как объект, что противоречит элементарной логике. К тому же совершенно очевидно и следующее: предикат никак не обуславливает форму указанного сочетания. Иными словами, конструкцию У Кати нужно считать субъектом, лицом, а золотой характер – это характеристика лица. Оба названных элемента являются конструктивно обязательными для предложения. В своем докладе В.А. Федосеев представил две классификации. Первая – разделяет предикаты со значением признака как характеристики предмета и состояния как его пребывания в определенных признаках: У Вани талант – У меня есть возможность помочь тебе. Приведенные случаи В.А. Федосеев относит к двухчленным конструкциям и предлагает отличать их от трехчленных, в которых при одном предикате наличествуют два субъекта: У Миши (S1) есть (P1) велосипед (S2). При обсуждении доклада аудитория среди прочего сосредоточилась на феномене асимметрии языкового знака и сопряженной с ним дифференциации (весьма относительной) разных синтаксических конструкций. Ср. Воры украли шапку – У нее украли шапку.

Доклад Е.С. Пашкиной «Глаголы движения в русском языке: концептуально-терминологический аппарат» (Москва, РГГУ) также позволяет несколько иначе взглянуть на некоторые вопросы методики преподавания лингвистических дисциплин (в первую очередь, конечно, русского языка как иностранного) в высшей школе. На обширном фактическом материале (летать – лететь, бежать – бегать, идти – ходить и т.п.) детально проанализирована терминология, связанная с глаголами движения: моторно-кратные – моторно-некратные, кратные – некратные, направленные – ненаправленные, однонаправленные – ненаправленные, однонаправленные – неоднонаправленные, однонаправленные – разнонаправленные, определенного – неопределенного движения, определенно-моторные – неопределенно-моторные, определенно-направленные – неопределенно-направленные, линейные – моторно-кратные, линейные – нелинейные. Приведенная специальная лексика во многом условна и противоречива. Особенные же трудности с пониманием и объяснением терминов возникают тогда, когда они становятся единицами толкования значения глагола в словарях или учебной литературе для иностранцев и, соответственно, отправными при объяснении семантики парных глаголов движения.

К.В. Хэндерсон-Стюарт (Москва, Париж, ун-т Сорбонна) привела любопытные замечания об условиях параллельного употребления полных и кратких форм местоимений (типа мене – мя, нас – ны) в 10 текстах Смутного времени. Подвергнув критическому разбору коммуникационный и стилистические критерии выбора той или иной формы, заключенные в особой позиции субъекта, а также в специфике содержания, докладчица выявила релевантный принцип, а именно лексические особенности глагола, при котором употребляются означенные местоимения. Так, при словах, обозначающих воздействие на объект, который остается пассивным (сюда отнесено и состояние безропотного смирения перед Богом), употребляются энклитики. Если же глаголы имеют семантику сознательного участия объекта, они сочетаются с полными местоимениями. Возникшая дискуссия выявила недостаточное теоретико-фактологическое разграничение энклитик и не-энклитик (если не считать их графического оформления, например, в современном церковнославянском языке), а также трудности в падежной атрибуции старорусских форм типа тебе.

Ряд сообщений были посвящены церковнославянскому языку новейшего периода, в многоаспектном исследовании которого преподаватели ПСТГУ за последние годы достигли определенных успехов.

С большим одобрением было встречено сообщение «Об обращении в церковнославянском и русском языке» кандидата филологических наук, доцента Л.И. Маршевой (Москва, ПСТГУ, МПГУ). Морфологическая система сформировала монолитную категорию падежа – словоизменительную категорию, которая выражается в системе противопоставленных друг другу рядов форм. Они являются носителями комплекса морфологических значений (субъектного, объектного, локативного и др.). Падежная парадигма насчитывает шесть коррелятивных членов: именительный, родительный, дательный, винительный, творительный, предложный падежи. Помимо них, в древнеславянских, а также в современном богослужебном языках выделяется особая седьмая форма, называемая звательной (вокативом). Она, как и все остальные падежи, характеризуется только ей присущей функцией – функцией обращения. Но, опираясь только на нее, а также на то, что вокатив сопряжен с особой интонацией, полностью отождествлять его с другими членами парадигмы было бы неправильно. Падеж относится к синтаксически обусловленным категориям, то есть зависим от других форм или скоординирован с ними. Формы обращения, называя того, к кому адресована речь, занимают независимую позицию в русском предложении: Гряди, Безсмертный Царю, от тьмы и сени смертныя вечныя узники разрешити (Акафист Сретению Господню, икос 7). Такая внеконтекстность, возможность без ущерба для смысла находиться в любом месте либо вообще быть изъятым заставляет говорить о том, что вокатив в славянских языках – это не падеж как морфолого-синтаксическая категория, а некая изолированная форма обращения. В подтверждение «непадежности» вокативов следует сказать об их принципиальной нерегулярности, несистемности в старославянском, церковнославянском, древнерусском языках. Ориентируясь на экстралингвистические факторы, можно понять: обращение сопряжено с одушевленными и – еще ýже – личными существительными. Хотя в текстах в звательных формах стоит много неодушевленных слов. Но тогда они употребляются в художественных целях – в основном в метафорических значениях: Радуйся, дворе словесных овец (Акафист Пресвятой Богородице, икос 4). Доказательно изложенные Л.И. Маршевой грамматические факты помогают понять, почему в истории русского языка особенные звательные формы утратились – и произошло это безболезненно. Большое число исключений и оговорок, сопровождающее вокативное образование, не могло не привести к выравниванию морфологических форм, которые выражают однородную морфологическую семантику, что обычно и, более того, необходимо для грамматики. На место вокатива заступил номинатив, ибо в его функции искони входило обращение к лицам и предметам. Именно поэтому, воспринимая церковнославянские грамматические формы, осознавая их специфичность и наслаждаясь их красотой, ни в коем случае нельзя механически пересаживать их на русскую почву. В последнее время приходится слышать и читать: Отче, благословите; Владыко, расскажите, пожалуйста; Архистратиже Михаил защищает нас, грешных. На месте обращения, а то и подлежащего, которые должно выражаться формой именительного падежа, неожиданно оказываются церковнославянские архаизированные вокативы. Причины перечисленных языковых нарушений разные. Во-первых, это церковнославянская неграмотность, которую, к величайшему огорчению, православные верующие не очень охотно преодолевают, удовлетворяясь восторженно-эмоциональным знанием отдельных «красивых» форм, непохожих на русские. Во-вторых, устрашающая языковая малокультурность, из-за которой люди безнадежно путают понятия о церковнославянском языке и функциональных стилях русского языка. Здесь превратно толкуется верный принцип: различное содержание должно выражаться разными средствами. Раз речь идет о Церкви, ее служителях, храмовых интерьерах, праздниках и т.п., действительно подбирается особая лексика – книжная, высокая, устаревшая. Но при этом нужно наложить запрет на вторжение в морфологические формы и их показатели. В-третьих, спорадическое употребление вокативов следует диагностировать как один из симптомов языковой болезни, связанной с чрезмерным увлечением так называемым православным социолектом.

Г.И. Трубицына затронула в своем сообщении «Церковнославянский язык и филологическое мышление» (Москва, ПСТГУ) большое число вопросов, актуальных для современного состояния церковнославянского языка. Так, она, безусловно, не отрицая значения масоретского текста и Септуагинты, полагает, что именно славянский перевод, характеризующийся буквализмом, позволил долгие столетия сохранять и развивать богослужебный язык на Руси. Далее она остановилась на гипертекстовой специфике церковнославянских произведений, особом их воспроизведении и восприятии (чтение не глазами, а вслух, пение и проч.). При обсуждении доклада были упомянуты переводческие опыты митрополита Филарета (Дроздова) и искусственный характер языка Септуагинты.

Свой доклад «Практическая аксиология церковнославянского языка» кандидат филологических наук, диакон Иоанн Реморов (Новосибирск, НГУ) начал с трех взаимосвязанных тезисов, определяющих место церковнославянского языка в современном мире. Итак, церковнославянский язык – живой, богослужебный язык Русской Православной Церкви, являющийся особой стилистической разновидностью русского языка, а потому элементы первого квалифицируются в нем как маркированные. Далее о. Иоанн нарисовал средний портрет пользующегося церковнославянским языком: это воцерковленный человек, без филологического образования, носитель русского литературного языка. Из исходных тезисов вытекают следующие истинные аксиологические основания: церковнославянский язык, обладая возвышенной природой, должен быть понятен (хотя бы и относительно). К тому же он традиционен и привычен, но не в целом, а в конкретных текстах. Но есть и ложные ценностные критерии, как то: непонятность и онтологическая сакральность. Несомненно, что церковнославянский язык новейшего времени обладает высокой практической значимостью, поскольку он существует в устной и письменной форме и нам нем создаются новые тексты. Только здесь принципиально существенно следующая оговорка: данная прикладная роль должна определяться верными аксиологическими оценками. Поэтому отдельные элементы церковнославянского языка можно и нужно изменять, с крайней, однако, осторожностью, и ориентироваться при этом на уже осуществленные аналогичные трансформации. О. Иоанн представил примерный их список, который вызвал активные споры: формы двойственного числа; краткие местоимения; действительные причастия прошедшего времени, образованные по древнейшей модели; отдельные слова (главным образом паронимического свойства) и нек.др.

Кандидат филологических наук Ф.Б. Людоговский (Москва, Институт славяноведения РАН, МДаиС) поделился с присутствующими своими соображениями о лексико-структурных константах в церковнославянских акафистах и обосновал их решающую роль в формировании целостного текста. Репрезентируя любой акафист как гипертекст, докладчик выделяет в нем голотексты, гипотексты первого и второго уровней, а также строфический ключ. Помимо явных лексико-структурных констант, которые являются дифференциальными признаками исследуемого жанра (хайретизмы, слова ангел, Господь, Богородица и мн.др.), в акафистах, разумеется, есть и лексико-структурные переменные (причем как частные, так и сегментированные). Докладчик сосредоточился в основном на элементах, которые свидетельствуют о формальной монолитности: обращения, выраженные существительными и причастными оборотами; придаточные отношения и причины. В ходе дискуссии было указано на широкое распространение жанра акафиста, что сопряжено с целым рядом проблем (редакторского, канонического и литургического плана), и на его неожиданные модификации – вплоть до возникновения фольклорного дискурса.

Логическим продолжением докладов, в которых были освещены разнообразные проблемы функционирования богослужебного языка, стало сообщение кандидата филологических наук Н.В. Калужниной (Москва, ПСТГУ), которая является ответственным редактором словаря церковнославянского языка прот. Александра Невоструева. Названный лексикографический свод в настоящее время готовится к публикации в словарном кабинете при кафедре теории и истории языка ПСТГУ. Вначале докладчица кратко рассказала о жизни и деятельности прот. Александра Невоструева (1806-1872). По окончании курса в Московской духовной академии он был оставлен там преподавать гражданскую историю и греческий язык. Знаток древних и новых языков, он (как и его брат – прот. Капитон Невоструев) много трудился над исправлением текстов богослужебных книг. Обширное собрание заметок, статей и материалов о. Александра остается до сих пор ненапечатанным. Среди них и словарь церковнославянского языка, работа над которым была начата в 1847 году. За короткое время было написано 174 листа, 120 из них – собственно словарь, который, по сохранившим сведениям, состоял из двух частей: церковнославянской и греческой. Словарные статьи первого раздела, используя удобную систему сокращений, имеют четкую композицию и состоят из церковнославянского слова, его греческого соответствия, русского переводы и ссылок на богослужебный книги. При общем соблюдении алфавитного порядка внутри буквенных рубрик отмечаются его нарушения. Вторая часть словаря прот. Александра Невоструева, в которой приводились греческие эквиваленты церковнославянских слов, к сожалению, не дошла до нас. Да и состояние рукописи, хранящейся в РГБ, нельзя признать удовлетворительным: бумага обветшала, текст из-за многочисленных исправлений (часто не совсем аккуратных), внесенных разными чернилами, читается с большим с трудом. Собравшиеся, отлично понимая ценность словаря прот. Александра Невоструева – научную и прикладную, филологическую и общецерковную, выразили надежду на то, что сотрудникам кафедры теории и истории языка удастся в ближайшем будущем осуществить данный лексикографический проект.

В продолжение словарной темы прозвучало сообщение «Лексикографическое толкование и шкала лабильности (проблемы толкования в словаре религиозной лексики)» кандидата филологических наук Е.Р. Добрушиной (Москва, ПСТГУ). Ее наблюдения родились в ходе работы по созданию немецко-русского словаря религиозной лексики (в рамках совместного проекта ПСТГУ и Берлинского университета им. В. Гумбольдта). Цель составителей следующая: описать русскую религиозную лексику так, чтобы, с одной стороны, отразить специфику соответствующего фрагмента русской языковой картины мира, а с другой – продемонстрировать особенности православной трактовки христианских понятий. Данные задачи заставляют разработать новый вид лексикографического пособия, а также специфические способы толкования слов. Излюбленной темой теоретической лексикографии является типология словарей, при этом в качестве основного деления обычно выбирается деление на словари лингвистические и энциклопедические. Основанием становится предмет описания: в сводах первого типа описываются языковые единицы, второго – понятия. Двум разновидностям словарей соответствуют два типа дефинирования – лингвистическое и энциклопедическое: слово как языковая единица должно толковаться в первую очередь с точки зрения его сигнификативного значения, а понятие – получать научное описание. В задуманном проекте словаря религиозной лексики продекларирована идея совместить лингвистическое и энциклопедическое толкования, не возвращаясь при этом к их неразличению. Реализовать данную задачу оказалось совсем непросто. Так, например, расподобление лингвистического и энциклопедического сегментов для слов типа молиться не столь затруднительно, как для слов с предметными значениями (наподобие амвон). Здесь оказывается значима степень лабильности слова (термин Е.В. Рахилиной) как степени связанности семантики языковой единицы с определенной ситуацией и ее участниками. Если представить лабильность лексических единиц в виде шкалы, то на одном ее полюсе будут помещаться глаголы – наименее лабильные, так как их семантика в значительной степени определяется связью с участниками ситуации, а на другом – предметные существительные. Чем менее лабильно слово, тем в большей степени его лингвистическая семантика может быть восстановлена из анализа его сочетаемости и тем проще, после проведения такого анализа, отличить признаки, образующие сигнификативное значение, от признаков понятия. Иначе говоря, шкала латентности выглядит следующим образом: (1) глаголы, (2) непредметные нетерминологические существительные, (3) непредметные терминологические существительные, (4) функциональные предметы, (5) нефункциональные предметы, (6) имена собственные. При ее использовании обнаруживается, что различение собственно языковой и энциклопедической информации осуществляется для разных типов слов неодинаково, для некоторых же единиц – наиболее латентных – указанная дифференциация и вовсе не релевантна. Приняв в целом изложенную точку зрения, собравшиеся указали на то, что шкала латентности, по-видимому, обладает свойством активной подвижности, если обратиться, например, к дериватам и фразеологизмам. И здесь, по мнению Е.Р. Добрушиной, речь идет уже о коннотации, понимаемой как устойчивая ассоциация.

При подведении итогов заседания подсекции теории и истории языка все присутствующие отметили высокий научный уровень докладов, который с каждым годом неизменно растет, плодотворную и доброжелательную атмосферу дискуссии, а также хорошую организацию работы.