на главную
Православный Свято-Тихоновский университет
Свидетельство о Государственной аккредитации
 
Регистрация
Забыли пароль?

Сведения об образовательной организации Во исполнение постановления Правительства РФ № 582 от 10 июля 2013 года, Приказа Федеральной службы по надзору в сфере образования и науки от 29 мая 2014 г. № 785

Новости отдела

Протоиерей Алексий Емельянов: воспоминания об отце


…Первое, что мне вспоминается, это детское чувство, впечатление, которое я переживал, общаясь с отцом. Он был человек очень добрый. Детям с ним всегда было очень интересно. Отец обладал замечательной по красоте душой, особым внутренним богатством и всегда старался делиться им со своими детьми. У него было несколько таких очень горячих увлечений, в которые он вовлекал детей. Во-первых, он очень любил природу и без нее просто долго не мог. Он всегда говорил, что вырос в лесу, и это действительно было так. Папино семейство жило в доме, окруженном вековыми соснами, это был военный городок, расположенный в лесах усадьбы Рябушинского. И это общение с природой происходило у папы по-разному. Во-первых, он всегда необыкновенно умел отмечать красоту того или иного места, указывать на то или иное состояния природы. Ему необходимо было, например, смотреть на рассвет, на закат. Он готов был часами сидеть и обозревать окрестности. Незадолго до кончины они с мамой регулярно ездили в деревню, где приобрели домик. Там было специальное место, с которого можно было смотреть на закат. Это место любили его друзья, которые тоже там в этой деревне проживали. Кроме того, он очень любил бродить по лесу. В молодости он был готов до бесконечности бегать на лыжах лесными тропами. А когда отец стал взрослым и времени на такие прогулки уже не хватало, он каким-то фантастическим образом - ночью, зимой, в кромешной темноте - умудрялся все же прогуляться среди заснеженных деревьев. Это было какое-то необыкновенное сопереживание творения, соприкосновение с которым ему было просто жизненно необходимо. А ещё он любил лежать под теми самыми вековыми соснами и смотреть, как они колышутся на ветру. Он мог лежать часами. Такая вот поэтичность была в этом упоении природой… Хотя стихи он никогда не писал. Насколько мне известно, даже не пытался этого делать. Какого-то литературного дара, особого дара слова у него, пожалуй, никогда не было, более того, у отца с детства были проблемы с русским языком. Он всегда был очень талантлив в математике, но вот с русским языком ему приходилось помогать. Взрослые ему помогали, какие-то однокашники. Они учили друг друга - папа одноклассника математике, а тот, в свою очередь, помогал папе по русскому языку. Такая у них была в школе удивительная кооперация в ту пору. Родители ведь были заняты, и вот они помогали друг другу. Эти детские занятия с одноклассниками потом переросли в многолетние, бескорыстные занятия со множеством всяких учеников. Разумеется, это были занятия по математике, а не по русскому языку и литературе. При всем этом он глубоко чувствовал красоту чужого слова, замечательно читал. И читал так, как, пожалуй, редко кто читает. Вслух отец читал регулярно. Он был готов читать часами - для детей, для взрослых, для кого угодно. И стихи тоже читал. Находил их и замечательно читал. Вот эту красоту языка, красоту слова, особенно поэтического слова, он был готов передавать и сообщать. Мы, к сожалению, в своих семьях так читать не могли. Читали, конечно, но такого вот общего переживания какой-то истории, какого-то доброго замечательного характера, который изображен в литературном произведении у нас не было. Отцу удавалось передавать это совершенно уникально. И в этих его излюбленных повестях, рассказах, конечно же, было много описаний природы. А еще он очень любил разные архитектурные сооружения среди природы. И этой своей любовью он стремился поделиться с окружающими. Отец вырос в такой усадебной области Подмосковья, где было много, пусть в большинстве своем и разрушенных, но все же роскошных усадьб с неповторимым колоритом. Он с детства как-то по-особому относился к этим строениям. Как-то по-особому их чувствовал, воспринимал. Он так увлекался ими, что даже создал вместе с единомышленниками клуб «Родина», который занимался выявлением, описанием и защитой памятников архитектуры. Это добровольное общество просуществовало несколько лет, а потом переросло уже в государственную структуру «Общество охраны памятников». И вслед за папиной любовью к этой усадебной культуре потянулось очень много людей. Сейчас, конечно, трудно сказать, сколько людей ему удалось увлечь этим архитектурным наследием, но очевидно, что их было не мало. Когда он стал семейным человеком, то времени на такие вот увлечения у него практически не было. Он был тогда ещё совсем молод, и ему надо было как-то обеспечивать свою семью. Он вообще всю жизнь необыкновенно переживал о том, на что будет жить семья, он очень об этом заботился. Тогда много зарабатывать не было невозможности, все жили одинаково, и такие большие семьи, как наша, были редкостью. И никаких особых поблажек у нас не было, никаких пособий государство тогда не выдавало. Но по выходным отец все равно куда-то ездил, что-то фотографировал, описывал. Так вот для нас открылись места Радонежа, например, вокруг селения Городок. Тогда его еще мало кто знал. И мы там были единственные, но ежегодные посетители. Эта замечательная дорога, эти удивительные валы вокруг древнего городища времен преподобного Сергия!.. Такой вот это удивительный памятник архитектуры Подмосковья. Но, когда выехать куда-то мы не могли, папа и в Москве находил возможность отправиться с нами в лес и устраивал из этого удивительную затею. Мы находили в этом лесу дорогу, рисовали карты этого леса, восстанавливали маршрут по этой рукописной карте. Сам отец замечательно рисовал. У него не было регулярной художественной деятельности, но время от времени он вдохновлялся. Он брал в руки даже шариковую ручку, и на бумаге возникали замечательные рисунки, эскизы, какие-то смешные физиономии. Надо сказать, они были весьма настоящего, портретного сходства. В чем-то эти рисунки мне даже напоминали рисунки Пушкина на полях. Он мог скопировать, как сейчас помню, огромную лубочную иллюстрацию Ярославля, которая поразила его тем, что она сплошь состоит из церквей - там практически не было частных домов. Вот он её перерисовывал. Над этой картинкой мы сидели вместе с ним. Надо было копировать, потом прорисовывать, потом раскрашивать её акварелью или гуашью. Мы делали с ним бесконечные иллюстрации к художественным произведениям. Вот прочтем какое-то произведение, например, выслушаем сюиту Прокофьева «Петя и Волк» и вот мы ее иллюстрируем с ним, раз за разом. Или какую-нибудь песню про Афон, духовный стих про Святую гору. Об Афоне папа удивительно рассказывал. Он собирал материал о связях России с Афоном ещё задолго, задолго до того, как стало возможно туда хоть как-то показать свой нос. Вот ему удалось на Афоне побывать. Он ездил туда несколько раз. И в сентябре, незадолго до его смерти, мы несколько дней провели с папой на Афоне. Вот такая у него была удивительная тяга к выяснению каких-то духовных закономерностей, изучению духовных эстетических структур. Его, например, необыкновенно волновала проблема типологизации архитектурных форм. Один его очень близкий друг, который не был по образованию архитектором, но так же, как отец, увлекался архитектурной эстетикой, сделал замечательную работу по типологизации архитектурных форм церквей Подмосковья эпохи классицизма. И эта работа стала очень знаменитой. Отец везде искал такого вот охвата, масштаба, потому что сам был, конечно, человеком необыкновенно масштабным. А все те же лесные прогулки! Вот просто похода в лес для него было мало. Надо было обязательно тащить на себе детей. Даже когда сам он на лыжах, бегать уже не мог, он на постромках, как собачка в упряжке, возил детей. Помню, он катался на детских лыжах. Средств на спортивные лыжи с креплениями не хватало, вот он на детские встанет и показывает аттракцион – обгоняет дядей на спортивных лыжах. При этом лесные путешествия надо было обязательно фиксировать. На нас висела рисованная им карта, где отмечались маршруты. Обязательно отмечался состав этих походов. Это был не один десяток людей, ребятишек, которых папа тоже хотел собрать обязательно и объединить в такой поездке. Ему всегда хотелось эту жизнь как-то приукрасить, как-то облагородить. Ведь эта жизнь была, если оглянуться теперь назад, достаточно скромная, даже утесненная. Был период, когда наша семья – восемь человек – жила в «хрущевке» в маленькой сорокаметровой квартирке. И только огромными папиными усилиями мы как-то разъехались, решив этот жилищный вопрос. Но, при всем этом, у меня сохранилось ясное, совершенно отчетливое детское впечатление, что та жизнь была удивительно радостной и счастливой. Может это еще от того, что как раз на мое детство пришлось воцерковление папы. С раннего детства рядом с ним в семье находился очень праведный человек. Это была его няня. Юная крестьянка из Псковщины, откуда-то из под Великих Лук. Она приехала в Санкт-Петербург на заработки, устроилась в папину семью няней и так и осталась в ней навсегда. Дети ее очень любили, потому что видели чаще мамы. Мама была кандидатом наук, сотрудником закрытого учреждения, ученым секретарем совета. Она дома практически и не бывала, а когда и бывала, то у нее увлечение были совершенно определенные: она продолжала дома паять всевозможные радиоприемники и чинить телевизоры. Так вот, эта няня, Александра Белозерова, была человеком очень церковным, хотя и неграмотным. И мы от папы никогда не слышали, чтобы она пыталась их учить чему-то, или хотела их, например, покрестить. Нет, она была человеком такого удивительного такта, который зачастую не встретишь в нынешних неофитах. Ее воспитанники оставались совершенно свободны. Но этих детей, тем не менее, она духовно воспитала. Эта бабушка Саша об этих детях непрестанно молилась. Она молилась, всегда держа перед глазами Псалтирь. Читать она не умела, но просто держала в руках Псалтырь из благоговения к тексту, к слову Божию. И вот, папа крестился незадолго до ее кончины. Можно сказать, что его бабушка Саша просто вымолила. Папа крестился в двадцать девять лет. Важную роль в этом сыграл замечательный человек, профессор Иван Алексеевич Черданцев. Его судьба забросила в их военный «Гидрогородок». Будучи технарем, членом-корреспондентом, избранным академиком, пережившим лагеря и ссылки, он, конечно, был необыкновенным авторитетом этой технической среды. Сам он, утратив веру, обрел ее, оказавшись в лагере. Он принадлежал к поколению дореволюционной интеллигенции. Иван Алексеевич был уже старцем, когда встретился с моим отцом, и в отличие от бабы Саши пытался рационально влиять на мировоззрение моего отца. Но и не он один. В это время папа уже читал много литературы духовной. Он часто бывал у известного сейчас Николая Евграфьевича Пестова, который и готовил его к крещению. Готовил, но… Как-то все не складывалось. И вот, однажды папа поехал в Закарпатье. Там святой старец Иов (Кундря) его и крестил. Такой вот был путь к крещению у папы - трудный, непростой. Уже воцерковившись, он много общался с отцом Владимиром Воробьевым и его семейством, с мамой его, Евгенией Павловной. Он общался в это время и с молодыми друзьями Ивана Алексеевича, которые были людьми религиозными. Общался с семьей Соколовых, с семейством Фуделей, Третьяковых, Барминых, кстати, через отца Владислава Свешникова, который в это время активно ему помогал. О. Владислав как раз и привел его к Таинству Крещения у отца Иова (Кундри), ныне прославленного. Надо сказать, что наши родители, (мама крестилась раньше папы) необыкновенно творчески подошли к возможности жить семейной духовной жизнью. Это их творчество выразилось в том, что они решили создать детскую среду для своих чад и детей из окружающих семейств, для того чтобы противостоять жесточайшему идеологическому насилию. Жертвами этого насилия они сами и были. Мама вообще выросла в партийной семье. Родители отца, конечно, не были такими вот примитивными атеистами. Но и церковными людьми не были тоже. И вот, этому безбожному обществу надо было противопоставить какое-то совсем другое общение и какой-то совсем другой мир. И создание такой детской среды было, конечно, своеобразным «ноу-хау». Родители, конечно, тогда не могли знать, что именно этим путем пошла в свое время эмиграция на инославном Западе со своими детьми. Вот так это стихийно здесь сложилось. Конечно, православных лагерей у нас тогда не было. Это было просто немыслимо. Но можно было каждое лето выезжать со знакомыми семействами в Подмосковье. Подыскивать подходящее место. Какое-то время это был 43-й километр по дороге к Лавре, затем это было Одинцово, где рядом служил отец Сергий, иеромонах Серафим (Орлов). Много лет там снималось помещение. Затем в Семхозе, по соседству с Троице-Сергиевой Лаврой, и так далее. Это было делом чрезвычайной важности, потому что возникал самодостаточный такой детский мир, единомышленный мир, которого ничего внешнее не касалось. И тут все было понятно и в отношении идеологии, и в отношении веры. А вот жизнь вокруг храма в городе нашей семье удалась не сразу. Несколько лет мы ездили в загородный храм к отцу Валериану (отец Валериан крестил некоторых наших детей), и лишь потом мы стали прихожанами Николо-Кузнецкого храма. Ну, храм, конечно, совершенно особенный. Он стал для всех нас, и особенно для нашего папы, поистине родным домом во всех смыслах этого слова. Материал подготовили: С.Колотвин, О.Байдалюк
14 января 2011 г.

Разместить ссылку на материал