на главную
Православный Свято-Тихоновский университет
Свидетельство о Государственной аккредитации
 
Регистрация
Забыли пароль?

Сведения об образовательной организации Во исполнение постановления Правительства РФ № 582 от 10 июля 2013 года, Приказа Федеральной службы по надзору в сфере образования и науки от 29 мая 2014 г. № 785

Новости отдела

Подвиг святительского служения в эпоху гонений

В начале октября прошла VIII Торопецкая Свято-Тихоновская православная международная конференция «Пастырь добрый» - «Святительский подвиг в жизни Патриарха Тихона и его современников». Предлагаем вашему вниманию доклад заместителя заведующего отделом новейшей истории Русской Православной Церкви ПСТГУ, магистра богословия, кандидата исторических наук, доцента, священника Александра Мазырина.

В марте 1938 г. митрополит Павел (Борисовский) – один из последних, еще не расстрелянных к тому моменту членов бывшего Временного Патриаршего Синода при Заместителе Патриаршего Местоблюстителя митрополите Сергии (Страгородском), – дал такие показания о своем предстоятеле: «В интимных частых беседах со мною в его квартире в Москве, он, вспоминая старое дореволюционное прошлое, говорил: “Какой огромный диапазон, какой широкий горизонт открывался каждому архиерею в дореволюционное время для плодотворной работы, сколько у нас было храмов, монастырей, духовных учебных заведений, жить было радостно, а теперь? Кто отнял от нас и продолжает отнимать наши духовные ценности? Большевики. Кто так сильно сжал церковь, давит духовенство, верующий народ? Большевики”»(1) . Возможно, слова митрополита Сергия в показаниях митрополита Павла были переданы и не с буквальной точность, но то, что положение Русской Православной Церкви в целом и ее архиереев в частности при большевиках изменилось самым радикальным образом, является совершенно очевидным фактом.

Ленинским декретом «Об отделении церкви от государства и школы от церкви» от 23 января 1918 г. у Церкви не только отнималось право владеть собственностью, но и вообще она лишалась каких-либо прав юридического лица(2) . То есть как целого де-юре ее больше не было. Легально могли существовать только местные религиозные общины, с которыми власть заключала договора о пользовании церковным имуществом(3) . VIII отдел Наркомата юстиции, призванный проводить этот ленинский декрет в жизнь, вполне официально получил говорившее само за себя название – «Ликвидационный». При этом большевики, конечно, понимали, что свести на нет религиозность народа им сразу не удастся, поэтому главной их целью было уничтожение Церкви как института и основной удар наносился именно по церковной иерархии. С точки зрения богоборческой власти, ее существование уже само по себе было незаконным, поскольку советские законы не давали никаких преимуществ одним «служителям культа» перед другими, Патриарх имел прав не больше, чем псаломщик. Во время процесса «московских церковников» по делу об изъятии церковных ценностей в мае 1922 г. Патриарху Тихону было прямо объявлено о незаконности организации, называемой «Православной иерархией». «Вы знаете, – заявил ему 5 мая 1922 г. председатель Московского Ревтрибунала М. Бек, – о том, что церкви переданы в распоряжение групп верующих и никаких объединяющих организаций, в том числе и Иерархии, как юридического лица, декрет не предусматривает?» «Знаю», – ответил Патриарх. «Значит, здесь вы тоже сознательно не хотели подчиниться»(4) . Ответом Патриарха, что «это дело внутреннее», трибунал удовлетворен не был и в тот же день постановил: «Привлечь гр[ажда]н Белавина и Фенаменова, именуемых организацией “православной иерархии” – первый – Патриархом Тихоном, второй – архиепископом Никандром, – к судебной ответственности»(5) .

В 1923 г. власть вынуждена была пойти на освобождение Патриарха Тихона, также ей пришлось допустить продолжение «тихоновским» епископатом своего служения, однако положение православной иерархии по-прежнему оставалось крайне стесненным. Видный петроградский священник того времени протоиерей Михаил Чельцов так описывал ситуацию, в которой находились «тихоновские» архиереи: «Советская власть не признавала их правящими, она регистрировала их только священнодействующими за богослужениями в храмах. Поэтому всякое проявление их власти административной, а тем более судебной, в глазах советской власти было актом противления ей и даже контрреволюционным. Епископам приходилось таиться, во всем урезывать свое епископствование и, действительно, сводить свои права лишь к богослужению по церквам. Даже всякая написанная на бумаге резолюция была для них опасна, как наглядный акт их правления. И они должны были избегать их и делать назначения устно, или в частном письме давая о них извещения»(6) .

В таких условиях, не имея в своих руках никаких административных рычагов власти, архиереям приходилось для поддержания внутрицерковной дисциплины полагаться исключительно на свой нравственно-канонический авторитет. Однако не на всех в Церкви этим авторитетом можно было воздействовать. Уже в 1918 г. во всей остроте встала проблема так называемого «церковного большевизма» – стремления отдельных недостойных представителей Церкви опереться в достижении собственных корыстных целей на богоборческую большевистскую власть. Достаточно распространенной была ситуация, когда какой-нибудь горе-священник вступал во второй брак, а затем, подвергнувшись за это каноническому прещению со стороны своего архиерея, начинал апеллировать к советским законам, которыми количество браков, в том числе и для духовенства, не ограничивалось. Советская власть при этом, разумеется, поддерживала бунтующего священника, а архиерею грозила карами. Так, например, много неприятностей от подобного рода «церковных большевиков» довелось пережить у себя в епархии одному из сподвижников Патриарха Тихона митрополиту Ярославскому Агафангелу (Преображенскому)(7) . Весной 1922 г. движение «церковного большевизма» оформилось в поддерживаемый властью обновленческий раскол, за противодействие которому десятки «тихоновских» епископов были подвергнуты репрессиям.

Таким образом, православным архиереям приходилось претерпевать как извне от гонителей-большевиков, так и от лжебратий изнутри. Власть, однако, давала понять, что готова пойти на определенные послабления в отношении иерархии, но при условии безоговорочного подчинения и выполнения всех ее требований, за что обещалась легализация управления Патриаршей Церкви. Нежелание же православных иерархов во главе с Патриархом выполнять провокационные требования ОГПУ оборачивалось новыми репрессиями. «Отношение Тучкова (начальника «церковного» отделения Секретного отдела ОГПУ – свящ. А. М.) к патриаршему управлению, – вспоминал позднее бывший председатель московского епархиального управления при Патриархе протопресвитер Василий Виноградов, – это было нечто вроде игры кошки с мышкой. С одной стороны, он дает постоянно чувствовать патриаршему управлению то, что оно и без того хорошо чувствовало и сознавало, а именно, что оно – нелегальная организация, не имеющая в Сов. России права на существование, и потому в любой момент ГПУ при малейшем неудовольствии может это управление закрыть и всех членов его переарестовать, а с другой стороны, тот же Тучков ультимативно предъявляет к нему требования о проведении в церковную жизнь различных мероприятий и притом таких, проведение которых равносильно было актам сознательного саморазвала, самоуничтожения. Каждое такое требование сопровождалось обещанием дарования легализации в случае исполнения и угрозами разгона, уничтожения органов церковного управления и ареста всех его членов – в случае неисполнения»(8) .

Мероприятиями, «равносильными саморазвалу», которые навязывались Патриарху после его освобождения, были примирение с обновленческим «Священным Синодом», введение за богослужением поминовения советской власти, переход Церкви на новый стиль календаря, наконец, объединение с наиболее одиозным обновленческим деятелем «протопресвитером» В. Красницким, возглавлявшим так называемую «Живую Церковь». Способом давления на Патриарха были преследования близких ему лиц. Так, на вопрос митрополита Казанского Кирилла (Смирнова), зачем Патриарх соглашается принять Красницкого, он, согласно Е. В. Апушкиной, ответил: «Я болею сердцем, что столько архипастырей в тюрьмах, а мне обещают освободить их, если я приму Красницкого”. На это Владыка Кирилл сказал: “Ваше Святейшество, о нас, архиереях, не думайте. Мы теперь только и годны на тюрьмы…” Святейший вычеркнул фамилию Красницкого из только что подписанной бумаги»(9) . Такая готовность лучших представителей русской иерархии к самопожертвованию во имя чистоты Церкви (тот же митрополит Кирилл практически все время с 1922 г. находился в тюрьмах и ссылках) укрепляла Патриарха. Он, хотя и шел на определенные уступки власти, но при этом не переходил черты, за которой недовольство его деятельностью со стороны ревнителей церковной свободы могло привести к новым разделениям в Церкви. Видя смущение, порождаемое в церковных кругах его уступками власти, Патриарх Тихон не боялся сделать шаг назад, что, естественно, вызывало крайнее раздражение ОГПУ, грозившего ему новым арестом. В итоге, приняв на себя всю тяжесть давления богоборческой власти, ценой собственной преждевременной кончины, святитель Тихон «саморазвала» Церкви не допустил.

Не пошел на поводу у гонителей и преемник Святейшего Тихона Патриарший Местоблюститель митрополит Петр (Полянский), в результате чего он смог проуправлять Церковью лишь восемь месяцев с апреля по декабрь 1925 г. и был арестован. Будучи уже в тюрьме, он писал Тучкову в январе 1926 г. (естественно, максимально сдержанно по отношению к власти): «Русская церковная история едва ли знает такое исключительно трудное время для управления Церковью, как время в годы настоящей революции. Тот, кому это управление поручено, становится в тяжелое положение между верующими (по всей вероятности, с различными политическими оттенками), духовенством (также неодинакового настроения) и Властью. С одной стороны приходится выдерживать натиск народа и стараться не поколебать его доверия к себе, а с другой – необходимо не выйти из повиновения Власти и не нарушить своих отношений с нею. В таком положении находился Патриарх Тихон, в таком же положении очутился и я в качестве Патриаршего Местоблюстителя. […] Теперь спрашивается, какая в данном случае должна быть линия моего поведения? Я решился [быть] с народом. Этим, конечно, я не имел никакого намерения выразить свое равнодушие к Власти или неповиновение ее распоряжениям. Мне представлялось, раз этого я не допускаю, то, значит, поступаю правильно и гарантирован от каких-либо случайностей. Вот почему я очень редко обращался к Вам с[о] своими заявлениями. Не скрою и другие мотивы этих редких обращений, – мотив этот опять-таки кроется в народном сознании. Простите за откровенность, – к человеку, который часто сносится с ГПУ, народ доверия не питает»(10) .

«Договориться» с ОГПУ митрополиту Петру предлагали и впоследствии, обещая освобождение в обмен на секретное сотрудничество. От этого предложения Патриарший Местоблюститель отказался, предпочтя новые тюремные муки. В письме председателю ОГПУ В. Р. Менжинскому от 25 мая 1931 г. он так объяснил свой отказ: «Расстроенное здоровье и преклонный возраст не позволили бы мне со всею серьезностью и чуткостью отнестись к роли осведомителя, взяться за которую предлагал тов. Е. А. Тучков. Нечего и говорить, что подобного рода занятия несовместимы с моим званием и к тому же несходны моей натуре»(11) . Однако, «натуры» у иерархов Русской Церкви были разные, как и представления о том, что совместимо со званием православного архиерея, а что – нет, поэтому находились и те, кто от подобных предложений не отказывался. В 1937 г. архиепископ Питирим (Крылов) – в прошлом управляющий делами Синода при Заместителе Местоблюстителя – дал такие показания: «Митрополит Сергий Страгородский сам давал установки архиереям не только не отказываться от секретного сотрудничества с НКВД, но даже искать этого сотрудничества». Далее архиепископ Питирим раскрывал, зачем митрополит Сергий так поступал: «Это делалось в интересах церкви, т. к. митрополит Страгородский понимал, что архиерей, заручившийся доверием местного органа НКВД, будет поставлен в более благоприятные условия по управлению подведомственной ему епархией, у него не будет особых неприятностей с регистрацией и вообще создастся какая-то гарантия от возможности ареста. […] Само собой разумеется, что архиереи понимали установки Страгородского как маневр, направленный к сохранению церкви в тяжелых для нее условиях»(12) .

«Я спасаю Церковь», – характеризовал свои усилия митрополит Сергий в 1927 г.(13) Однако далеко не все могли разделить его представления о путях «спасения Церкви». Священномученик митрополит Петроградский Вениамином (Казанский) по поводу идеи «спасения Церкви» очень выразительно писал перед расстрелом в августе 1922 г.: «За судьбу Церкви Божией я не боюсь. Веры надо больше, больше надо иметь ее нам, пастырям. Забыть свою самонадеянность, ум, ученость и дать место благодати Божией. Странны рассуждения некоторых, может быть, и верующих пастырей (разумею Платонова): “Надо хранить живые силы, т. е. их ради поступиться всем”. Тогда Христос на что? Не Платоновы, Вениамины и т. д. спасают Церковь, а Христос. Та точка, на которую они пытаются встать, погибель для Церкви. Надо себя не жалеть для Церкви, а не Церковью жертвовать ради себя»(14) .

Подвиг новомучеников и исповедников, не жалевших себя для Церкви, в конечном итоге и спас Русскую Церковь. Единственной силой, которая могла превозмочь злобу гонителей, была сила святости. Патриарх Тихон и лучшие представители русской иерархии, такие как священномученики митрополиты Петр Крутицкий, Вениамин Петроградский, Кирилл Казанский, а за ними и многие другие мученики и исповедники, в избытке явили эту силу, и в ответ на их подвиг Господь так промыслительно направил ход истории, что богоборческая власть вынуждена была в годы войны отказаться от своих планов по уничтожению Русской Церкви.



(1) Архив УФСБ РФ по Ярославской обл. Д. С–12597. Л. 68.
(2) См.: Гидулянов П. В. Отделение церкви от государства в СССР: Полный сборник декретов, ведомственных распоряжений и определений Верховного Суда РСФСР и других социалистических республик. 3-е изд., перераб. и доп. М., 1926. С. 617.
(3) См.: Там же. С. 623.
(4) Следственное дело Патриарха Тихона: Сб. док. по материалам ЦА ФСБ РФ. М., 2000. С. 150.
(5) Там же. С. 153.
(6) Чельцов М., прот. В чем причина церковной разрухи в 1920–1930 гг. / Публ. В. В. Антонова // Минувшее. [Б. г.] Вып. 17. С. 434.
(7) См.: Ради мира церковного: Жизненный путь и архипастырское служение святителя Агафангела, митрополита Ярославского, исповедника: В 2 кн. / Сост. И. Г. Менькова. М., 2006. Кн. 2. С. 112-129.
(8)Виноградов В. П., протопресв. О некоторых важнейших моментах последнего периода жизни и деятельности св. патриарха Тихона (1923–1925 гг.): По личным воспоминаниям. (К 50-летию церковной и научной деятельности автора). Мюнхен, 1959. С. 16.
(9)Апушкина Е. В. Крестный путь преосвященного Афанасия (Сахарова) // Молитва всех вас спасет: Материалы к жизнеописанию святителя Афанасия, епископа Ковровского / Сост., предисл. и примеч. О. В. Косик. М., 2000. С. 43.
(10) ЦА ФСБ РФ. Д. Н–3677. Т. 4. Л. 121–122.
(11) Акты Святейшего Тихона, Патриарха Московского и всея России, позднейшие документы и переписка о каноническом преемстве высшей церковной власти, 1917–1943 / Сост. М. Е. Губонин. М., 1994. С. 883.
(12) ЦА ФСБ РФ. Д. Р–49429. Л. 151–152.
(13) Акты… С. 538.
(14) Цит. по: «Уставшие» и «неуставшие» // Церковная жизнь. 1933. № 6. С. 107.

20 октября 2011 г.

Разместить ссылку на материал