«Люди в XIX веке были гораздо сложнее, чем мы о них думаем»
PDF версия

Среди проектов университетского просветительского центра «Соборная палата» есть не теряющий актуальности цикл 2018 года «Второе обретение. Русская духовная культура XIX века». Публикуем текст одной из лекций этого цикла, прочитанной профессором ПСТГУ протоиереем Георгием Орехановым (+20.01.2020), и рекомендуем весь цикл[1].

Лекция «Русская духовная культура конца XIX – начала XX века»[2]

В 2018 году исполняется 100 лет со дня выхода очень важного сборника «Из глубины», посвященного истории русской культуры и революционным событиям. Он вышел в 1918 году, и по нему видно, насколько для русских философов революционные события были катастрофой, несмотря на то что многие из них предсказывали эти события (напомню, что в 1909 году вышел сборник «Вехи», в котором уже в той или иной степени обсуждается эта проблематика в связи с Первой русской революцией). Конечно, то, что имело место в 1917–1918 годах, для большинства людей стало большой неожиданностью.

Анализируя эти обстоятельства, эту катастрофу, сразу хочу сказать, что можно по-разному воспринимать события 1917 года. Сейчас есть очень много людей, которые воспринимают их как зарю новой России или что-то подобное. Я лично воспринимаю это как катастрофу всей русской культуры и русской государственности.

Мы можем поставить перед собой несколько важных вопросов, которые, собственно, подвигают нас к обсуждению темы: что такое духовная культура? Почему она так влияет на жизнь и поведение людей? Что может приводить их к столь странным, с нашей точки зрения, действиям? Напомню, что результатом Первой мировой войны было крушение четырех мощных империй – Российской, Австро-Венгерской, Германской и Османской, но ни в одной из них, за исключением России, эти события не сопровождались такими страшными, кровопролитными последствиями и самоуничтожением народа, государства и культуры.

В связи с этим возникают несколько ключевых вопросов, которые стоят в центре русской философии и русской религиозной философии:

  1. Исторические пути России. Какое место на этих путях занимает православие? Способно ли наше православие противостоять современным вызовам (например, политическим, экономическим и культурным)? Еще в XIX веке Ф. М. Достоевский в подготовительных материалах к роману «Бесы» (1870) сформулировал этот вопрос так: «А способен ли современный европеец верить во всё то, во что велит верить православие?», то есть Достоевский над этим вопросом уже размышлял.

  2. Русская идея. В чем ее смысл, содержание? И здесь есть два очень важных полюса. Эти полюсы символизируют Ф. М. Достоевский и К. Н. Леонтьев. Достоевский в знаменитой «Пушкинской речи» (1880) назвал русский народ народом-богоносцем. Леонтьев, наоборот, задал вопрос: «А не произойдет ли из русского народа антихрист в ближайшее время?».

  3. В чем причина, смысл и значение революционных событий 1917 года? Как могло получиться, что русский народ, религиозный на 100% по переписи[3], мог быть вовлечен в этот страшный переворот?

Отталкиваясь от этих вопросов, делая их отправной точкой сегодняшней лекции, постараемся разъяснить теперь ключевые понятия.

Моя лекция будет состоять из двух частей. Большая часть – это разъяснение ключевых понятий, которые лежат в фундаменте нашего курса. Начнем мы с понятий культура, духовность и духовная культура, которые кажутся простыми, знакомыми нам, но, когда мы начинаем с ними разбираться, возникает множество вопросов.

Я хочу напомнить, что слово «культура» означает на латинском языке «обработка», «возделывание» (возделывание того, что первоначально принадлежит к сфере природного). Соответствующее латинское слово означает «обрабатывать», «взращивать» и «населять». Этот латинский глагол восходит к индоевропейскому корню «cult», что означает «колесо», а также «круг» и «горизонт». Исходя из этой этимологии, исторически формируются основные элементы концепта «культура». С одной стороны, это жизнь в определенном месте, обживание определенного места, возделывание (агрокультура). Кроме того, однокоренным словом здесь является «cultus», которое имеет два противоположных значения: попечение человека о Боге и попечение Бога о человеке. Таким образом, с самого начала слово «культура» несет в себе два смысла, с одной стороны, это возделывание природы, а с другой – связь с Божеством.

Современное понимание культуры

Культура – это все виды человеческой деятельности, которые не являются, безусловно, рефлекторными или инстинктивными.

С точки зрения культуролога И. Г. Гердера, культура – это всё, что передается через обучение и социальную деятельность, то есть она приобретается человеком как членом некоего социума. С позиции Т. Э. Парсонса, культура – это наборы моделей, паттерны поведения. Паттерны передаются по наследству из поколения в поколение вне зависимости от генетики. Паттерны значимы для человека экономически, юридически, политически и т. д. По мнению социолога П. А. Сорокина, культура связана с тремя реальностями – личность, общество и культура в узком смысле этого слова.

В основе всех этих определений лежат два подхода. Первый – это информационный. Культура – это передача некоторой информации, научение, некий процесс, который связан с обучением и воспитанием. Встречая такие определения культуры, мы испытываем некоторое неудовольствие. В глубине души мы понимаем, что культура – все-таки нечто большее.

Что такое культура, прекрасно показывает в своих лекциях историк В. О. Ключевский. У него есть специальный курс, посвященный методологии русской истории, где он говорит о пятой силе, направляющей исторический процесс. Почему пятой? Потому что до этой лекции он анализирует четыре другие силы, с его точки зрения, важные в организации исторического процесса: природа страны; физическая природа человека, населяющего данную местность; личностные и социальные качества.

Помимо этих четырех сил есть пятая. Ключевский пишет следующее:

«Мы находим, что всё действующее в данном поколении, всё им устроенное и выработанное не умирает с поколением, а переходит в дальнейшем, осложняя их общежитие и часто гнетет их как бремя, наложенное предками, от которого трудно, а иногда и невозможно освободиться, как трудно и невозможно освободиться от физического недостатка, наследованного сыном от отца. Вот почему явления эти, которые только и связаны с меняющимся одно другим поколением и могли бы быть соединены как явление особой силы, ибо эти явления вытекают не из природы страны, не из физической природы человека, не из потребностей личности, не из потребностей общества, которое живет в данную минуту. Эти явления вызываются каким-то особенным свойством духа человеческого»[4].

Ключевский говорит, что есть четыре силы, которые мы можем назвать стандартными, и пятая, некая мистическая сила, связанная с особенным свойством духа человеческого. Он сравнивает эту силу с историческим преемством или обычаем, преданием.

Приведя это высказывание Ключевского, я хочу сказать, что если мы рассматриваем определения культуры и выделяем в них ту часть, которая говорит о передаче информации, то есть об образовании и воспитании, то на самом деле есть еще нечто третье, что очень важно в культурном процессе. Это нечто третье я назову личным опытом человека. Дело в том, что наш собственный опыт как учителей, воспитателей, родителей и вообще кого угодно показывает, что процесс образования и воспитания никогда не происходит линейно, прямолинейно и непосредственным воздействием. Даже «дважды два = четыре» невозможно воспринять без личного опыта.

Вот мы сейчас, например, в нашей церковной жизни задаем вопрос: почему мы не можем передать нашим детям христианскую веру? Почему мы сами христиане, а дети наши далеко не всегда становятся христианами? По очень простой причине: потому что те истины, которые мы им несем, которые несет Церковь, не становятся достоянием их личного опыта, и, пока они не станут достоянием их личного опыта (это универсальный закон), они не будут христианами, сколько бы мы ни объясняли про догматику, про литургику, про что-то еще. Личный опыт является очень важным элементом культуры, который открывает человеку доступ к чему-то загадочному.

Значит, первый подход – информационный. Можно сказать даже более научно: это культура не просто как информация, но культура как некое пространство знаков. Здесь мы вспоминаем школу Юрия Михайловича Лотмана, науку о знаках, которую он разрабатывал – семиотику. Но и семиотическое представление о культуре всего культурного богатства, как мы предчувствуем, не исчерпывает. А почему? На это отвечают уже не ученые, а мыслители и художники. Я вам приведу две очень яркие цитаты. Одна принадлежит Антуану де Сент-Экзюпери:

«Культура невидима, потому что она выражается не в вещах, а в известной связи вещей между собой».

Оказывается, на самом деле, что культура – это не те факты и не те знания, которые передаются из поколения в поколение. Вернее, это не только и не столько факты и знания, но нечто совсем другое – это то, что связывает эти факты и знания между собой. Примерно на эту же тему в одном из своих философических писем Петр Яковлевич Чаадаев пишет:

«Тысячи скрытых нитей связывают мысли одного разумного существа с мыслями другого, наши самые сокровенные мысли находят всевозможные средства вылиться наружу, рассеиваясь, скрещиваясь между собою, они сливаются воедино, сочетаются, переходят из одного сознания в другое, обсеменяют, оплодотворяют, в конце концов, порождают общее сознание».

На самом деле, культура – это и есть общее сознание, которое элементарным путем передачи информации, конечно, передаться не может.

Духовность

Здесь я про культуру закончу, и мы сделаем скачок к следующему понятию – духовность. С этим еще сложнее, чем с культурой. Дело в том, что термин «духовность» в латинском варианте впервые появляется в V веке. В XVII веке из зафиксированного есть французский аналог, причем здесь под духовностью понимаются личные отношения человека к Богу. В современном научном дискурсе это слово появляется в XX веке. Поразительно, что в XIX веке слово «духовность» употребляли крайне редко, хотя, конечно, употребляли слово «дух», прилагательное «духовный» и в любой русской книжке вы найдете словосочетание «духовное лицо». Кто такое духовное лицо? Это священник. Но существительного «духовность» в русских сочинениях XIX века вы не найдете. В немецком языке впервые это слово употребляется в 1940 году, то есть и в немецком языке такого слова не было. Почему? Почему такая загадочность? Что такое духовность?

Ответить на этот вопрос крайне сложно, так же сложно, как ответить на вопрос, что такое культура, но мы попробуем это сделать.

Первый подход – апелляция к библейско-богословским основаниям. Если внимательно просмотреть первые две главы книги Бытия, особенно еврейскую Библию, то можно кое-что обнаружить. Обратите внимание, что слова «дух» и «душа» разного рода. Дух – это мужской род, а душа – женский, то есть душа стоит в подчиненном отношении по отношению к духу. Первые две главы книги Бытия показывают (впервые о душе говорится в Быт 1:20 и 2:7), что с точки зрения Библии, с точки зрения творения человек изначально двусоставен, двуедин, он принадлежит двум мирам. По еврейскому тексту это очень хорошо видно. В человеке есть начало от земли, потому что он создан из земли. Это еврейское слово «ецер» – животная душа, которая живет в человеке, как бы связывает его с нижним пластом бытия. И есть другое слово, которое тоже по-еврейски звучит «ецер», – это то самое дыхание жизни, которое Бог вдохнул в человека. Это дыхание Бога в человеке, это то, что делает человека связанным с другим пластом бытия – с небесным. Здесь я ограничусь этими библейскими параллелями.

Сразу зафиксируем, что духовное начало в человеке – то, что делает его двусоставным. В Библии подчеркивается, что духовное начало в человеке связано с религиозным. А духовное и религиозное – это одно и то же или разные вещи? Для нас это очень важно, потому что, когда мы говорим духовная культура и религиозная культура, – это одно и то же понятие или разные? Что касается отечественной литературы, то здесь полная каша. Одна наша исследовательница проанализировала примерно 400 текстов, в которых речь идет о духовности. Оказалось, что под духовностью отечественные авторы понимает вообще всё что угодно, исходя, видимо, из духовных скреп (например, в духовность входит патриотизм).

В западной психологии религии, в социологии, религиозной социологии существует очень большая литература. Интересно, что в современной западной науке существует тенденция разводить понятия «духовный» и «религиозный» по разным признакам. Понятие «религиозный» связано с некими социальными структурами, потому что религия (об этом еще французский философ Дюркгейм говорил) имеет очень ярко выраженную интегративную социальную функцию. Одна из функций религии, с его точки зрения, – интеграция человеческого сообщества, а духовность – это то, что делает человека уникальным существом, то, что выделяет его из социума.

Я сейчас привел одно из оснований для разведения этих понятий, и давайте тоже скажем, что «духовное» и «религиозное» – это разные вещи, которые тем не менее между собой связаны. Я не смогу в рамках сегодняшней лекции раскрыть все эти глубокие связи. Смысл нашего предстоящего курса в том и заключается, чтобы постепенно наращивать это знание, связанное с духовной культурой.

Первое, что я хочу сделать: дать поразительное определение духа М. М. Бахтина. Оно взято из его статьи о Достоевском, написанной 40 лет назад, в 1970-е годы. Это было время, когда все попытки как-либо рассуждать на эту тему сопровождались скандалами, инфарктами, вызовом машины скорой помощи. Мне рассказывал крестный, который был философом и работал в Институте философии Академии наук, каких стоило усилий, чтобы статья С. С. Аверинцева «Символ» попала в Философскую энциклопедию и была напечатана. Это всё сопровождалось совершенно ужасными событиями, которые нам сейчас трудно представить. Меня больше всего поражает, что Бахтин, который, конечно, в эту эпоху ни слова не мог написать на тему христианства и религии вообще, дает следующее определение: дух – это «последняя смысловая позиция личности».

С моей точки зрения, это одно из самых замечательных определений, которое вообще можно дать на эту тему. С точки зрения Бахтина, дух есть личностная позиция, то есть набор неких жизненных установок, которые делают индивидуума личностью. Эти жизненные установки можно изучать с позиции самых разных наук. Можно эту личностную позицию редуцировать, что особенно активно делает современная биология, которая говорит, что вообще никакой личности нет, нет никакой души, нет никакого духа, а есть просто комплекс биохимических процессов.

С одним замечательным биологом, нашим прихожанином, я веду что-то вроде дискуссии, потому что он последовательный эволюционист и считает, что современный биолог не может не быть эволюционистом. И он говорит мне: «Отец Георгий, любой мой коллега, который со мной работает на факультете, скажет, что человек сводится к биохимическим процессам». Я спрашиваю: «А как же любовь?» «Любовь – это очень просто: у кого-то любви больше, у кого-то меньше. Если вы хотите, чтобы у вас любви стало больше, вы переходите улицу, идете в аптеку. Вам врач говорит, какое лекарство надо купить, вы его пьете, и у вас становится больше любви».

Мы можем сколько угодно над этим подходом смеяться, но сейчас у нас действительно есть препараты, которые тяжелобольным продлевают жизнь на годы, а то и на десятилетия. Тогда возникает гипотеза: а может быть, с любовью так же, как с биологическим существованием, может быть, действительно, любовь можно усилить с помощью препаратов? Вот какая редукция и какого рода здесь возможна: человека можно свести к простому биологическому существованию.

Теперь, когда мы говорим о личностной позиции, я еще хотел бы упомянуть Зигмунда Фрейда. В православной среде его принято ругать, но, с моей точки зрения, совершенно напрасно, потому что на самом деле, хотя сам Фрейд был последовательным атеистом и подчеркивал эту позицию, тем не менее творчество человека всегда больше его взглядов и личностной позиции. А Фрейд, творчество которого часто сводят к рассуждениям о либидозном, о либидозной энергии и т. д., на самом деле сделал могучие открытия. Он открыл сферу подсознательного и бессознательного. В чем смысл его открытия? Фрейд показал, что личность человека несводима к сознательным процессам, что человек как личность гораздо глубже своего сознания. Тем самым Фрейд обрушивает один из основополагающих принципов Нового времени – знаменитую доктрину Декарта, который говорит: «Мыслю, следовательно, существую» («cogito ergo sum»). А Фрейд говорит: «Я существую и тогда, когда во мне проходят процессы, которые в сферу сознания выведены быть не могут».

Для нас, с точки зрения изучения духовной культуры, это достижение Фрейда имеет очень большое значение. Интересно, что здесь существует поразительная параллель между Фрейдом и святыми отцами, аскетами IV, V и VI веков. Им эта истина тоже была известна, они прекрасно понимали, что человеческая личность несводима к сознательным процессам, потому что человек гораздо глубже и гораздо богаче своего сознания.

Почему Фрейд считал Достоевского своим учителем (как и Ницше, между прочим)? Потому, что Достоевский тоже является первооткрывателем этой истины. Я, может быть, сейчас чуть-чуть в сторону отойду, но нужна одна небольшая иллюстрация. Роман «Братья Карамазовы» – это неисчерпаемое богатство смыслов. Но, что всегда меня в этом романе поражает, с каким поразительным мастерством Достоевский показывает мотивацию Ивана. Я задам вам простой вопрос, один из тех, что лежат в фундаменте романа: виноват Иван в смерти отца или нет? Мы не можем на него ответить однозначно. Если мы скажем: да, виноват, да, он научил лакея Смердякова пойти и убить Федора Палыча, тогда как объяснить реплику Алеши: «Брат, не ты убийца»? Зачем Алеша говорит это Ивану? А потому, что Иван сам не знает, убийца он или нет. Достоевский показал человека во всей полноте своей мотивации. Иван сам до последнего – третьего – разговора со Смердяковым не знает, виноват он в смерти отца или нет. Это просто небольшая картинка, но очень важная. Достоевский, Фрейд, Ницше – это исследования на тему духовной природы человека, ее богатства, ее сложности, ее страшной глубины.

Продолжаем анализировать определение Бахтина. Теперь отметим, что дух человека – это не только личностная позиция, но и смысловая. Дух человека – это сокровищница смыслов, мотивов, целей и ценностей, нечто вроде военного штаба, но только с одной важной оговоркой, которую мы сделаем еще раз: человек сам не догадывается о своей мотивации, о том, какие законы жизни им руководят. В современной немецкой социологии религии употребляют термин личностная когеренция. Когеренция в физике – это, когда одна волна находит на другую и может появиться третья волна. Оказывается, у каждого человека есть некая личностная когеренция, внутренний закон, внутренний военный штаб, который является источником наших мыслей, мотивов и поступков. Как устроен этот внутренний штаб, мы до конца не знаем. И здесь важно сделать очень важную оговорку. Некоторые люди сидят с затычками в ушах и слушают музыку, потому что им страшно оказаться наедине с собой, наедине со своим Я и подумать: а в чем содержание этого моего Я? каково его богатство? каков риск на это Я выйти? И таким образом, вставляя затычки в уши, человек фактически духовную сферу очень часто для себя делает недоступной. Он закрывает себе путь и к культуре, так как понятно, что он слушает, и к духовной культуре, потому что доступа к самому себе у него нет.

Я хочу проиллюстрировать это двумя цитатами из Достоевского. В первой Достоевский называет себя «реалистом в высшем смысле»[5]. До сих пор современные литературоведы спорят, что это значит, что такое «реализм в высшем смысле»? Достоевский объяснил это так: изображаю все глубины души человеческой. Почему Достоевский себя называет реалистом, это понятно: потому, что в этой цитате содержится полемика с реалистами, его современниками, которые говорили, в чем заключается реализм эпохи Достоевского: реализм – это стремление изображать жизнь так, как она есть. Вот появляется Максим Горький, который начинает живописать всевозможных босяков, людей без носов и без ушей, голодных, холодных, бурлаков, и петербургское общество рукоплещет ему. Да, вот это настоящая жизнь, вот, наконец-то, появились авторы. Но Горький был не первым, до него был Глеб Успенский и многие другие, которые показали жизнь такой, как она есть. Задолго до Горького определил это Диккенс: он написал, что реализм – это жизнь сквозь грязное стекло трактира. С моей точки зрения, это яркое определение. Достоевский же говорит, что на самом деле реализм не это, он не в том, чтобы показать, как низко человек может пасть в своем грехе, реализм заключается в том, чтобы показать первозданную (а для Достоевского это очень важно), евангельскую природу человеческой души и человеческой жизни. Но об этом мы сейчас говорить не будем, потому что у нас о Достоевском будет отдельная лекция.

Во второй цитате Достоевский говорит, что у него свой особенный взгляд на действительность в искусстве и то, что другие называют фантастически исключительным, для него как раз составляет самую сущность действительного[6]. Именно поэтому – обратите внимание! – в основе всех главных произведений Достоевского всегда лежат какие-то евангельские эпизоды: например, в «Преступлении и наказании» – воскрешение Лазаря, когда Соня читает Раскольникову 11 главу Евангелия от Иоанна, в «Братьях Карамазовых» – это Кана Галилейская, искушение Христа в пустыне и другие эпизоды. Достоевский хочет сказать своим читателям, что есть как бы банк первоистин, которые определяют в дальнейшем жизнь и поведение человека. Эти первоистины – евангельские истины, евангельские эпизоды.

И последнее, что я хочу сказать. Вернусь к определению Бахтина: дух – это «последняя смысловая позиция личности». Дух – это личностная позиция, смысловая и последняя. Почему она последняя? Потому что за духом (на эту тему очень много писал С. Л. Франк) нет и не может быть ничего или, точнее, за духом может быть только небытие.

Несколько иначе об этом же говорит митрополит Антоний (Блум), когда приводит слова, которые однажды услышал от своего отца:

«Для тебя должно быть неважно, жить или умереть; важно то, ради чего ты живешь и ради чего готов умереть».

Знаменитые слова. Это последняя смысловая позиция, для человека это фактически ответ на вопрос, ради чего он живет и за что готов умереть, даже тогда, когда сам он этого не подозревает. Он может быть совершенно не готов умирать за что-либо, но тем не менее эта внутренняя когеренция в каждом человеке существует в том или ином виде.

Теперь следующий момент: еще раз хочу подчеркнуть, что духовная позиция личности далеко не всегда является религиозной. Приведу два поразительных примера недавнего времени.

Мы все, я уверен в этом, с замиранием сердца следили за спасением в Таиланде группы детей, попавшей в пещеру, которую стало заливать. Мы все были поражены мужеством их руководителя, тренера по физкультуре, и водолазов, приехавших со всего мира спасать детей. Было очень много материалов и об этих детях, и об их руководителях. Интересно, что потом (где-то я прочитал) то ли тренер, то ли они все стали буддийскими монахами. Можем ли мы мотивацию этого тренера и водолазов рассматривать как религиозную? Это совершенно необязательно. Они могли руководствоваться другими соображениями, которые сами не квалифицируют как религиозные.

Другой пример – это то, что недавно произошло в аэропорту Индонезии. Начинается землетрясение. В вышке сидит диспетчер, вышка начинает ночью разрушаться, но диспетчер знает, что, если он уйдет со своего места, погибнут люди в самолете, поэтому он остается у экрана компьютера до последнего момента, дает возможность самолету взлететь в условиях землетрясения, а сам погибает под обломками этой вышки. Понятно, что это геройский поступок, это настоящий героизм, но можем ли мы квалифицировать его как религиозный? Мы этого не знаем. Нам очень хочется сделать такой вывод, но он будет правильным в единственном случае, если сам человек скажет: я сделал так, потому что я христианин, я сделал это ради Христа или по каким-то другим религиозным мотивам. За человека мы этого решить не можем. На эту тему прекрасно написал С. Н. Булгаков в веховской статье 1909 года «Героизм и подвижничество», где разводит эти два понятия. Из того, что Булгаков сказал, следует, что религиозная позиция – это скорее не позиция героя, а позиция подвижника.

Русская духовная культура

А что же такое духовная культура? Из того, что было сказано до сих пор, следует очень важный вывод: понятия «духовность», «духовная культура» несут в себе черты как индивидуальности, личной уникальности, так и качество чего-то общего, надличностного и даже трансличностного, как говорил Франк.

Духовная культура – это основа для разного рода идентичностей, это то, что делает совокупность людей единым народом, единым социумом, то, что делает нас сообщниками чего-то для всех нас важного. И с этой точки зрения определений духовной культуры очень много. Практически все русские религиозные философы дают какое-то свое определение этому понятию. Я приведу только одно. Например, Н. А. Бердяев пишет, что духовная культура – это общий духовный тип, типическая религиозная мысль и религиозное мироощущение, а также общие установки как они реализуются в различных явлениях культуры, государственной жизни, народном быту, художественном творчестве, философии, искусстве.

Здесь сразу надо заметить одну важную деталь: все русские философы были склонны трактовать понятие «духовная культура» как занятия философией. Почему они так считали, понятно: для них эти занятия были самыми ценными. Но я хочу напомнить, что 80%, а то и 85%, населения Российской империи к концу XIX века были вовсе не философами и не религиозными философами, это были крестьяне, которые, как правило, не умели читать. Сейчас ведутся дискуссии на тему, насколько прекрасна и удивительна была жизнь в Российской империи в канун 1917 года. Лично для меня русская жизнь в канун 1917 года – это большая ценность, но когда меня начинают убеждать, что Российская империя была ведущим государством мира с самыми высокими темпами роста экономики, с неисчерпаемым богатством и с культурным богатством, то хочется спросить, а как же в таком богатом и прекрасном государстве могла произойти такая ужасная революция? Все же должны быть довольны! А почему-то недовольных было достаточно много.

Одна из дискуссий, которая ведется в этом контексте, – насколько грамотно было население Российской империи. Сторонники идеи культурного богатства пытаются всех убедить, что население было очень грамотным, все умели читать и так далее. Но есть очень жесткая статистика, которая показывает обратное. Один из современных, очень авторитетных исследователей использует понятие функциональная грамотность – это не просто умение подписывать документы и читать элементарные тексты, это умение и способность читать содержательные, сложные книги. Известный историк Б. Н. Миронов оценивает функциональную грамотность в России в конце XIX века в 3–4% населения, то есть всего 3–4% населения читали серьезные книги.

Русские религиозные философы пытаются определить духовную культуру как достояние тех, кто занимается философией. Хорошо, можно с этим согласиться, но тогда мы должны принять, что это те самые 4% населения, а у 96% населения России, которые философские труды не читали, не было духовной культуры. Но это абсурдно! Именно поэтому в наш курс мы включили несколько лекций, посвященных русской крестьянской культуре, которая была чрезвычайно богата. Просто эта культура была совсем другого рода: это не чтение философских трактатов, а что-то совсем другое – то, что для себя в ней открыл Л. Н. Толстой.

Теперь мы вплотную подошли к тому, чтобы дать определение третьего понятия – русская духовная культура. Это понятие определять не будем, потому что оно будет весьма ущербным, открытым для критики. Могу привести определение С. Л. Франка, но это все равно нам ничего не даст, и он сам в статье «Русское мировоззрение» прямо пишет, что русская духовная культура понимает только русское религиозное философствование. Лучше мы опишем три мегатренда, которые всегда определяли русскую духовную культуру и определяют сегодня, так как духовная культура и, в частности, русская духовная культура – это то, что не может исчезнуть даже в результате революции, это некое синтетическое ядро, которое всех нас объединяет и продолжает объединять:

  1. восточный христианский дискурс или византийское благочестие, и связанный с ним особый тип церковно-государственных отношений;

  2. сильное государство и поиск харизматического лидера, который покажет всем нашим врагам большой кулак и объединит всех;

  3. западноевропейский дискурс.

Понятно, что Россия – это православная страна и православие играло в нашей истории и продолжает играть особую роль. Но русская религиозность существенным образом отличалась и отличается от европейских аналогов. Например, русская религиозность всегда с большим недоверием относилась к буржуазности, буржуазной культуре. Я утверждаю, что для русского религиозного человека земной пласт бытия всегда играл, а с моей точки зрения, продолжает играть гораздо меньшую роль, чем пласт небесный. Земные ценности несопоставимы с ценностями небесными. И здесь этот византийский тип благочестия существенным образом расходится с католическим и протестантским трендами.

Для католической культуры огромное значение имеет теория двух мечей: папа имеет не только духовную власть, но и светскую. Для католической Церкви это очень важно, вплоть до сегодняшнего дня, хотя сам Ватикан представляет собой микроскопическое государство. Для протестантизма важно, что религиозность имеет проекцию проявления в земной жизни человека: труд человека, всё, что он делает здесь, на земле, – это религиозная ценность (по М. Лютеру). Как известно, Лютер является создателем современного немецкого языка. В современном немецком языке «beruf» (профессия) и «berufunk» (призвание) – это однокоренные слова. Профессия человека является его религиозным призванием. Русский православный человек так никогда бы не сказал, и это очень важное отличие.

Всё, о чем я сейчас говорю, было актуально в той или иной степени вплоть до Петровских реформ. Петр прорубил «окно в Европу», и в это окно на нас обрушились не только замечательные технические достижения европейской культуры. Это окно стало проводником процесса секуляризации, который с XVIII века начал развиваться на русской почве семимильными шагами. Россия очень быстро стала секулярным государством. Обратите внимание, Екатерина II воцарилась в 1762 году, и неслучайно одним из первых манифестов, объявленных ею, был манифест о незыблемости и неприкосновенности церковного имущества, а через два года, в 1764 году, Екатерина II провела секуляризацию церковного имущества. Почему? Потому, что Екатерина II, которая выросла в своем Ангальт-Цербстском княжестве (мы сейчас на карте его не найдем), с детства впитала, что в государстве всё, что принадлежит Церкви, является его собственностью и что так должно быть и в материальной сфере, и в сфере управления, и в любой другой сфере. Это мы и называем секуляризацией.

В результате секуляризации и в связи с первым, восточно-христианским дискурсом на русской почве возникает очень своеобразный тип церковно-государственных отношений. Еще в Византийской империи было принято сакрализовать личность императора, этот процесс имел место и в России. Это всё привело к тому, что Русская Православная Церковь становится придатком государства; особенно это становится заметно в XIX веке. В конце концов этот принцип попадает в русское законодательство, где Русская Православная Церковь именуется не иначе, как ведомство православного исповедания. Государство подчеркивает, что Русская Православная Церковь, русские монастыри не должны обладать пахотными землями, населенными крестьянами (это еще Екатерине II было понятно), но Церковь – это ведомство, которое выполняет государственные функции.

Второй мегатренд – сильное государство. Этот мегатренд не давал покоя Н. А. Бердяеву, потому что он считал русского человека очень стихийным, свободным, необузданным, склонным ко всяким восстаниям и так далее. Бердяев задал вопрос: как этот необузданный, стихийный, революционный народ создал самое мощное государство в истории человечества? Российская империя в канун Первой мировой войны действительно была самым мощным государством и, я думаю, потенциально самым богатым. Недавно я был в Царском Селе, где побывал в Ратной палате на выставке «Россия в Великой войне», посвященной Первой мировой войне. Открывается эта выставка словами одного французского дипломата о том, что если мы дадим России возможность развиваться такими темпами, как она сейчас развивается, то к середине ХХ века она будет в Европе доминировать во всех отношениях – политическом, экономическом, культурном, социальном и в любом другом. Европа это понимала.

Сейчас мы должны перейти к третьему мегатренду (западноевропейскому дискурсу) и сказать, что в строгом смысле слова до 1860-х года в России никакой политической жизни не было. Она просто была невозможна. Выступление декабристов в 1825 году так всех напугало, в первую очередь – императора Николая I, что вплоть до его смерти любые попытки заниматься политикой в России кончались плохо. В частности, они кончились плохо для П. Я. Чаадаева, который, не успев издать Первое философическое письмо, был объявлен сумасшедшим. Он проживал в Москве, в своем доме, и один раз, кажется, в два месяца его должен был навещать врач-психиатр и проверять состояние его умственных способностей, так как Николай I был уверен, что нормальный человек не мог написать подобные вещи, какие позволил себе Чаадаев.

Когда Николай I скончался, прошла крымская кампания, стало понятно, что все-таки какая-то политическая жизнь в государстве должна быть, и в 1860-е годы наблюдается заметное оживление публицистической и общественной деятельности. Постепенно на русской почве начинает формироваться оппозиция, мы можем назвать ее либеральной. Но здесь я сразу хочу сказать, что в слова «либерал» и «консерватор» в XIX веке вкладывался иной смысл, чем сейчас. Вот очень яркий пример: если я вас спрошу, К. Н. Леонтьев – это либерал или консерватор? Вы, конечно, скажете – консерватор и просто оплот русского консерватизма, и это будет ошибкой.

Так же я мог бы спросить о К. П. Победоносцеве: он либерал или консерватор? Вроде бы консерватор, но довольно странный. Консерватор, который переводил католические сочинения «Подражание Христу» Фомы Кемпийского. С какой стати консерватору пришло в голову переводить католического автора? Современный консерватор просто всех католиков объявит горящими в геенне огненной и никого переводить, конечно, не будет. А Победоносцев почему-то этим занимался. Так что это был довольно странный консерватизм и странный либерализм. Люди в XIX веке были гораздо сложнее, чем мы о них думаем.




1. YouTube-канал «Соборной палаты»

2. Ранее лекция была опубликована в сборнике: Университеты протоиерея Георгия Ореханова: 1962–2020: Статьи. Выступления. Воспоминания / Сост.: Е. Ю. Агафонов, К. М. Антонов; отв. ред. прот. Константин Польсков. — М.: Изд-во ПСТГУ, 2023. 

3. По данным Первой всеобщей переписи населения, которая прошла в Российской империи в 1897 году, 70% жителей записали себя в православие, а 30% – в другие религии (100% религиозность связана с тем, что российское законодательство не знало до 1917 года вневероисповедного состояния, поэтому каждый человек во время переписи должен был указать, к какой религии он принадлежит).

4. Ключевский В.О. Методология русской истории. Лекция IV.

5. «При полном реализме найти в человеке человека. Это русская черта по преимуществу <…> и в этом смысле я, конечно, народен (ибо направление мое истекает из глубины христианского духа народного) – и хотя неизвестен русскому народу теперешнему, но буду известен будущему. Меня зовут психологом; неправда, я лишь реалист в высшем смысле, то есть изображаю все глубины души человеческой» (из записной книжки за 1881 г.).

6. «У меня свой особенный взгляд на действительность (в искусстве), и то, что большинство называет почти фантастическим и исключительным, то для меня иногда составляет самую сущность действительного. Обыденность явлений и казённый взгляд на них, по-моему, не есть ещё реализм, а даже напротив...» (из письма Н.Н. Страхову, 1869 г.).

протоиерей Георгий Ореханов

Вас могут заинтересовать :