Надпись на обороте Конец войны! 9 мая 1945 г
Архив Губонина. Перекресток в Науэне. 1945
Архив Губонина 1945 8 мая
Архив Губонина 1945 6 мая
Архив Губонина. 1945 Берлин баррикады
Архив Губонина. 1945
Архив Губонина. Бердин в мае 1945
Архив Губонина. Берлин май 1945 г
Архив Губонина. Берлин май 1945
Архив Губонина. Грайденберг. 27 мар 1945
Архив Губонина. Грайденберг. 27 марта 1945 г
Архив Губонина. Грайденберг. 27.03.1945 г
Архив Губонина. Грайденберг. 27.03.1945
1 /
Бессмертный полк ПСТГУ
PDF версия

Среди уже отшедших к Богу людей, имена которых вписаны в историю нашего университета, особое место занимает Михаил Ефимович Губонин (1907–1971) – художник, историк, фронтовик.

Материалы по истории новейшей истории Русской Церкви, собранные Михаилом Ефимовичем, легли в основу научной и издательской деятельности ПСТГУ. Но кроме уникального собрания текстов о Святейшем Патриархе Тихоне, церковной жизни и гонениях на веру со стороны советской власти университет хранит и семейный архив Губониных. Среди писем и других материалов архива – фотокарточки периода Великой Отечественной войны. 

М. Е. Губонин получил боевое крещение в донских степях в декабре 1942 года и дошел до Берлина в звании гвардии старшего лейтенанта с тремя орденами и пятью медалями. По воспоминаниям его ученика, ректора университета протоиерея Владимира Воробьева, рассказы Михаила Ефимовича о войне и службе носили неповторимый отпечаток его яркой индивидуальности, артистизма, искренности и абсолютной достоверности. После войны он регулярно встречался со своими однополчанами. Сегодня, в День Победы, публикуем фрагмент послевоенных воспоминаний Михаила Ефимовича и фотографии 1944–1945 годов, сделанные в немецких городах Грайденберге, Науэне и Берлине.

Из воспоминаний Михаила Губонина:

«Больше все беспокоила меня возможная скорая встреча с противником лицом к лицу и необходимость убить незнакомого мне человека. Я представлял себе лицо этого человека, его глаза, его возможную частную жизнь до войны. И человек он, может быть, неплохой, получше меня, что нетрудно. И жена у него, может быть, осталась дома, остались, наверное, родители престарелые. Представлялись они мне патриархальными бюргерами, наделенными всеми добродетелями старого немецкого быта. А на руках его жены, которая бессонными ночами молится за него своими лютеранскими молитвами, дети малые – «Гензель и Гретхен», миловидные, как на иллюстрациях к «Сказкам братьев Гримм»… А я его, несчастного, в бою — насмерть, и он умирает… проходит через муки предсмертные! И ни какой он не фашист по душе и в своей жизни, а христианин по вере и по своему житейскому обыкновению! Пришел же он в наши земли, потому что законопослушен. Его призвали, вооружили, поставили в строй и обязали выполнять приказы, которые ему ни по уму, ни по сердцу. Как ни внушал я себе, что «закон войны» таков, что незнакомые люди убивают друг друга, что враг, неприятель на войне обезличен – ничего не мог поделать с собой. Нет, я никогда не был пацифистом. Ведь есть войны, в которых христианин обязан, должен участвовать, если то, что свято, можно защитить только оружием. Но себя преодолеть я тогда не мог, мучился и молил Бога, чтобы Он явил чудо и помог мне служить, исполнять воинский долг, а людей не убивать. И вот, когда прибыл с назначением в штаб кавалерийского корпуса, там прочитали мои документы, спросили, кем был до училища. Сказал, что был художником промышленной графики. И вдруг определяют меня не в строевую часть, не в артиллерию, не по военной специальности, а в штаб, в корпусную топографию и картографию, где был «дефицит кадров». Основным моим делом во всю войну было получение в штабе фронта необходимого картографического материала и копирование его один в один или по определенным параметрам — с определенными изменениями и уточнениями, но строго в назначенные сроки. Иногда несколько ночей подряд не спали мы, картографы, чтобы в корпусе все, кому положено, были обеспечены картами в срок. А стрелять и убивать – это в служебной инструкции картографу не прописано. Возблагодарил я Создателя, внял Он моей мольбе! Пистолет, конечно, мне полагался, но скажу прямо, доставал пистолет только один раз, вскоре по назначении. А потом забыл, как кобура открывается. Проверять и чистить оружие было некогда — на сон и на еду времени оставалось в обрез. И в моей кобуре пауки завелись, наверное, даже и мыши или какие-нибудь малые змеи, но это может произойти только от сильного тепла… А смерти в глаза смотреть приходилось не раз. Но всегда обстоятельства оборачивались так, что до прямого смертоубийственного соприкосновения с живым противником дело не доходило.

Доставал я пистолет вот по какому случаю. Вскоре по моем поступлении в корпус нас передислоцировали. Под Сталинградом уже был в окружении Паулюс и его армия, а к нему, как мы узнали позже, должен был идти на выручку через донские степи со своими танками и другой техникой Манштейн. Бросили нас и еще какие-то части на опережение Манштейна в прорыв. Мы лихо пошли — прорвали фронт, продвинулись вперед сколько смогли и стали громить всех неприятелей, кто встретился. Но так продолжалось недолго. Немцы опомнились, озлились, сконцентрировались и начали нас утюжить танками и бомбить с воздуха. Пехоту, легкие войска почти не использовали – берегли людей. У нас же техники – чуть и поддержки никакой. Как мы ни изворачивались, пытаясь вырваться обратно, как ни отбивались, немцы были везде сильнее и напор их был все мощнее. Днем и ночью мы сражались и метались. Местность почти вся открытая, закрепиться для обороны не за что, держаться нам негде. Быстро теряли и людей, и конский состав, и немногое из техники, с чем нас бросили в прорыв. Боеприпасы — на исходе. И вот осталось от всего нашего корпуса только несколько человек. Может, где-то еще какая-нибудь группа уцелела – не знали. (Позже стало известно, что с большим разбросом, на дистанции до десятков километров, вырвались из тисков неминуемой смерти еще несколько остаточных отрядов… такие же, как и мы, бедолаги).

Мы лежали в степи на дне балки (это сухой овраг); быстро сгущались зимние синие сумерки. Слышим – танки близко совсем! Все прижались, лежа, полулежа и стоя, к земле, к склону с «их» стороны. У всех в руках – оружие. Я тоже сжал пистолет свой в руке и зубы сжал. Напряжение такое, что не до страха. Молчим. Только рокот моторов. Танки подошли к краю оврага и открыли огонь в упор по противоположному склону и дну балки, сколько позволял доступный им угол обстрела. Долго и методично стреляли они уже в полной темноте. Потом медленно развернулись и ушли, посчитав, что «дело сделано». Но — чудо! Никого из нас даже рикошеты не задели! Всю ночь мы не шелохнулись – долго еще слышался в отдалении немецкий говор. Зимние ночи долгие! Только когда уже солнце просияло сквозь морозную дымку, мы наконец опомнились. Прислушались: тишина. Выглянули: кругом равнина, степь и — никого. Тогда поднялись и пошли. Пошли по направлению… Как сообразили, что так будет вероятнее – к своим, так и пошли. Сколько шли — уже не помню. Как-то утром видим: разбитые деревья, печные остовы, выжженные строения и подальше этого печального пейзажа – наши! Все дружно, без команды издали тихий и хриплый радостный вопль! Тот день – 23 февраля 1943 года, День Красной Армии – я считаю своим вторым днем рожденья! Потом нас отправили на переформирование. Новые люди, кони и все, что положено для войны.

При всяких обстоятельствах приходилось встречаться с возможностью умереть. Последняя такая возможность была в Германии весной 1945 года. Погода была замечательная. Куда-то нам надо было прибыть на своем «джипе с лебедкой». Нам – это мне, моему помощнику, нашему вестовому и водителю. По дороге видим какую-то ферму. Кругом ни души. Заезжаем – людей никого, только живность всякая бродит по двору: куры, гуси и несколько свиней. Дом пуст. Тут вестовой свинью из автомата уложил, окорок — в джип, а в джипе была у нас канистра со спиртом. Едем через уютный перелесок. Остановились на полянке, расположились, благо время какое-то было в запасе. Соорудили костер, занялись трофейным окороком. И вот только мы приступили к своей роскошной трапезе, вдруг артиллерийский выстрел, за ним другой – и разрывы вблизи. Глядим: два танка «чешут» прямо на нас, лавируя мимо редких деревьев. То ли ветер был в их сторону, то ли далековато, но — не услышали. Мы — опрометью в джип. Мотор, славу Богу, в порядке, бензина вдоволь. На бешеной скорости, петляя и рискуя столкнуться с встречными деревьями, мы мчалась сквозь редколесье. Удрали и прибыли по назначению целые и невредимые, потеряв канистру спирта и трофейный окорок. А было вот что. Наши не дали их танковой группировке прорваться с севера к Берлину. Только какие шальные экипажи вырвались, одурели от своего успеха и безнадежности, и понеслись, куда глаза глядят, расходуя свой боезапас на встречные цели. На пути двум танкам попались мы, и едва не стали их легкой добычей»[i].


[i] Цит. по: М.Е Губонин — художник, историк, защитник Отечества, православный христианин. К 100-летию со дня рождения // Сайт «Православие и мир» (публикация от 07.07.2007) [Электр. ресурс]: https://clck.ru/XvA32.